Глен Чарльз Кук 
Черный Отряд

Черный Отряд – 1

Глен Кук
Черный Отряд

Этот роман посвящается членам Общества научной фантастики из Сент‑Луиса.
Я люблю вас всех.

Глава первая
Посланник

Одноглазый сказал, что чудес и знамений было предостаточно и в том, что мы неправильно их истолковали, нам следует винить лишь себя. Согласен, ему многое мешало, но все равно его слова – замечательный пример того, насколько мы крепки задним умом.
Молния, сверкнувшая на ясном небе, ударила в Некропольский холм и попала в бронзовую табличку, запечатывавшую склеп форвалак, наполовину уничтожив силу заклинания. Выпадали дожди из камней. Из статуй текла кровь. Жрецы нескольких храмов сообщали о жертвенных животных без сердца или печени. Одной выпотрошенной жертве даже удалось сбежать, и ее не сумели поймать. В казармах у Развилки, где размещаются городские когорты, изображение Теу повернулось спиной. Девять вечеров подряд десять черных стервятников кружили над Бастионом, потом один из них прогнал орла, обитавшего на верхушке Бумажной Башни.
Астрологи отказывались наблюдать за небесами, опасаясь за свою жизнь. По улицам бродил свихнувшийся предсказатель, объявляя о близком конце света. А в покинутом орлом Бастионе плющ на внешних валах засох и сменился каким‑то ползучим растением, листья которого теряли черноту лишь при самом ярком солнечном свете.
Но подобное происходило каждый год. Дурак задним числом может объявить знамением что угодно.
И все же события не должны  были застать врасплох нас, имевших четырех собственных колдунов со скромными способностями, которые охраняют нас от хищного будущего – пусть даже не столь изощренным способом, как гадание на овечьих потрохах.
Лучшими авгурами и ныне считаются те, кто предсказывает будущее по знамениям прошлого. Их успехи зачастую поразительны.
Берилл непрерывно содрогался, готовый каждую минуту рухнуть в пропасть хаоса. Самый великий из Самоцветных городов был старым, упадочным и безумным, в нем смердело вырождением и загнивающими нравами. По его ночным улицам могло красться что угодно, и лишь последний дурак удивился бы этому.

Я распахнул настежь все ставни на окнах, молясь о ветерке из гавани, пусть даже воняющем тухлой рыбой. Увы, ветра не хватило бы даже колыхнуть паутину. Я вытер вспотевшее лицо и скорчил рожу первому пациенту:
– Опять вошек подхватил, Кудрявый?
Кудрявый слабо улыбнулся. Лицо у него было бледным.
– Да нет, Костоправ. Живот болит. – Его макушка напоминает отполированное страусиное яйцо, отсюда и имя. Я сверился с расписанием караулов, но его имени в списке не нашел. Уклоняться ему вроде не от чего. – Здорово прихватило. Очень больно.
– Гм… – Я уже понял, в чем дело, и напустил на себя профессиональный вид. Несмотря на жару, кожа у него была влажная и холодная. – Ел недавно где‑нибудь в городе, Кудрявый? – На его лысину спикировала муха и принялась разгуливать, словно завоеватель. Он этого даже не заметил.
– Да. Раза три‑четыре.
– Гм… – Я намешал вонючую микстуру, похожую на молоко. – Выпей это. До дна.
После первого же глотка он скривился.
– Послушай, Костоправ, я…
Аромат  микстуры пронял даже меня.
– Пей, приятель. Двоих я не сумел спасти, пока не отыскал это противоядие. Лодырь его выпил и остался жив.
Об этом все уже знали. Кудрявый выпил.
– Выходит, это яд? Проклятые Синие мне чего‑то подмешали?
– Успокойся, ничего с тобой не случится. – Мне пришлось вскрыть Косоглазого и Дикого Брюса, чтобы узнать причину их смерти – хитро действующий яд. – Ложись‑ка на кушетку, там будет прохладнее… если этот проклятый ветерок когда‑нибудь подует. И лежи спокойно, пусть лекарство делает свое дело.
Я уложил его на кушетку.
– Расскажи мне, что ты ел в городе.
Я взял перо и склонился над прикрепленной к столу картой города. Лодыря и Дикого Брюса, пока тот был еще жив, я уже расспросил, а сержант из взвода покойного Косоглазого по моей просьбе выяснил, где бедняга накануне набивал брюхо. Я не сомневался, что яд парням подсыпали в одной из забегаловок рядом с Бастионом, куда частенько заходят солдаты. Показания Кудрявого совпали со словами его предшественников.
– Есть! Теперь эти сволочи у нас в руках.
– Кто? – выпалил Кудрявый. Ему не терпелось самому свести счеты.
– Отдыхай. А я схожу к Капитану.
Я похлопал его по плечу и заглянул в соседнюю комнату. Кроме Кудрявого, никто на утренней поверке не назвался больным.
Я выбрал длинную дорогу и пошел по Треянской стене, нависающей над городской гаванью. На полпути я остановился и посмотрел на север. Там, за молом, маяком и Крепостным Островом, простиралось Море Мук. Его тусклые серо‑коричневые воды были усеяны разноцветными пятнышками каботажных доу, которые медленно ползли по невидимой паутине морских путей, соединяющих Самоцветные города. Воздух над морем был неподвижен, тяжел и затянут дымкой, горизонт не просматривался. Но у самой воды воздух не застаивался. Возле острова всегда дует легкий бриз, хотя суши он избегает с таким упорством, словно боится подцепить над ней проказу. Неподалеку кружили чайки, такие же угрюмые и апатичные, какими наступающий день обещал сделать большинство людей.
Еще одно лето на службе у потного и мрачного синдика Берилла, которого мы защищаем от политических соперников и недисциплинированных местных солдат. Еще одно лето будем надрываться, получая в награду то, что получил Кудрявый. Платили нам хорошо, но работа нам претила, не трогала душу. Наши ушедшие собратья наверняка возмутились бы, увидев, до какого унижения мы дошли.
Берилл погряз в нищете, но в то же время это древний и загадочный город. Его история напоминает бездонный колодец, наполненный мутной водой. Я иногда развлекаюсь, шаря в его темных глубинах, и пытаюсь отделить факты от домыслов, легенд и мифов. Нелегкая задача, потому что ранние историки города писали с оглядкой на тогдашних его властителей.
Для меня самый интересный период – эпоха древнего королевства, хуже всего описанная в хрониках. Именно тогда, во времена правления Найама, в город пришли форвалаки, были побеждены после десятилетия ужасов и замурованы в склепе на Некропольском холме. Отголоски тех ужасов сохранились в фольклоре и предостережениях, которыми матери увещевают непослушных детей. Сейчас уже никто не помнит, что представляла собой форвалака.
Я зашагал дальше, понемногу зверея от жары. В затененных будках часовые стояли, обмотав шеи полотенцами.
Ветерок застал меня врасплох. Я обернулся к гавани. Мимо Крепостного Острова шел корабль – огромное неуклюжее чудовище, по сравнению с которым доу и фелюки казались карликами. Из центра полнобрюхого черного паруса выпирал серебряный череп, окаймленный мерцающим серебряным кругом. Глаза черепа светились красным, в щербатой пасти вспыхивали огоньки.
– Это еще что за чудо‑юдо? – спросил часовой.
– Не знаю, Блондин.
Размер корабля поразил меня еще больше, чем парус. Четырем колдунам нашего Отряда вполне по силам сотворить нечто столь же эффектное, но никогда прежде мне не приходилось видеть галеру с пятью рядами весел.
Я вспомнил о своих обязанностях.
Когда я постучал в дверь Капитана, тот не ответил. Я сам пригласил себя войти и увидел его храпящим на большом деревянном стуле.
– Тревога! – взревел я. – Пожар! Бунт в Стоне! Танцор ломится во Врата Рассвета!
Танцор – генерал, когда‑то давно едва не уничтоживший Берилл. Люди до сих пор вздрагивают, услышав его имя.
Капитан и ухом не повел – даже не приподнял веки и не улыбнулся.
– Ты слишком нахален, Костоправ. И когда ты научишься соблюдать субординацию?
Намек на субординацию означал, что сперва мне полагалось потревожить Лейтенанта. Сон начальства священен, и прерывать его дозволено в исключительных случаях – например, если Синие начали штурм Бастиона.
Я рассказал про Кудрявого и показал карту. Капитан снял ноги со стола.
– Похоже, для Добряка есть работенка, – мрачно заключил он. Черный Отряд не прощает покушения на своих братьев.

Добряк – наш самый крутой командир взвода. Он решил, что дюжины человек вполне хватит, но разрешил мне и Молчуну отправиться с ними. Я мог заштопать раненых, а Молчун пригодился бы на тот случай, если Синие полезут в бутылку. Молчун задержал нас на полдня, отправившись на «короткую» прогулку в лес.
– Что это ты надумал? – поинтересовался я, когда он вернулся, волоча ветхий мешок.
Он лишь ухмыльнулся в ответ. Молчун – он и есть Молчун.
Таверна, куда мы направились, называлась «Крот» – уютная забегаловка, в которой я провел немало вечеров. Добряк отправил троих к задней двери и поставил по два человека у каждого из двух окон. Еще двое забрались на крышу. У каждого здания в Берилле есть люк на крыше – люди спят там летом.
Остальные вошли в таверну через главный вход.
Добряк, парень невысокий и дерзкий, обожает драматические эффекты. Он наверняка жалел, что о его появлении не возвестили фанфары.
Посетители замерли, уставившись на наши щиты и обнаженные клинки и пытаясь разглядеть прикрытые забралами мрачные лица.
– Верус! – гаркнул Добряк. – А ну, волоки сюда свою задницу!
Появился патриарх семейства, владеющего таверной, и осторожно, бочком, словно болван, ожидающий пинка, стал приближаться. Посетители зароптали.
– Молчать! – загремел Добряк. Этот коротышка умел реветь не хуже медведя.
– Чем могу вам помочь, уважаемые господа? – спросил старик.
– Приведи сюда своих сыновей и внуков, Синий.
Заскрипели стулья. Какой‑то солдат вонзил в столешницу нож.
– Сиди спокойно, – охладил его Добряк. – Пришел пообедать, вот и лопай. Через час мы всех отпустим.
Старик задрожал.
– Я ничего не понимаю, господин. Что мы такого сделали?
Добряк зловеще ухмыльнулся.
– Ловко прикидываешься. Это убийство, Верус. Тебе предъявляются обвинения в двух убийствах при помощи яда. И еще в двух покушениях на убийство тем же способом. Магистрат велел применить «наказание рабов».
Я никогда не испытывал симпатии к Добряку. Он так и остался гадким мальчишкой, обрывающим мухам крылышки.
«Наказание рабов» означает, что виновного сперва публично распинают, а затем оставляют на растерзание стервятникам. В Берилле только преступников хоронят без кремации – или вообще не хоронят.
Из кухни донесся шум драки. Кто‑то пытался выскользнуть через задний выход, а наши ребята стали возражать.
Зал таверны словно взорвался, и нас захлестнула размахивающая кинжалами толпа.
Нас оттеснили ко входу. Те, кто был ни в чем не виновен, явно опасались, что их заметут за компанию. Правосудие в Берилле быстрое, грубое и суровое и редко предоставляет обвиняемому возможность оправдаться.
Один из наших упал – кто‑то сумел ткнуть его кинжалом. Боец из меня неважный, но я без колебаний занял место павшего. Добряк процедил мне какую‑то грубость, но я не разобрал слов.
– Вот ты и потерял шанс попасть на небеса, – отозвался я. – Теперь ты навсегда исключен из Анналов.
– Фигня. Я знаю, ты записываешь туда всё подряд.
Дюжина горожан уже валялась на полу. В углублениях пола скопились лужицы крови. На улице столпились зеваки. Скоро какой‑нибудь искатель приключений нападет на нас сзади.
Добряка кольнули кинжалом, и он потерял терпение.
– Молчун!
Молчун уже трудился, но ведь он Молчун, а это означает: никаких звуков и почти никакого раздражения или гнева.
Посетители таверны начали отступать, награждая себя пощечинами и размахивая руками. Они подпрыгивали, приплясывали, хватались за спины и задницы, орали и жалобно вскрикивали. Некоторые даже свалились без сознания.
– Что ты сделал? – спросил я Молчуна.
Тот ухмыльнулся, продемонстрировав острые зубы, и провел рукой у меня перед глазами. Я увидел таверну словно в другой перспективе.
В мешке, который Молчун притащил с собой, было осиное гнездо – если вам здорово не повезет, можете наткнуться на такое в лесах южнее Берилла. Обитателями гнезда оказались смахивающие на шмелей чудовища, которых крестьяне называют лысыми шершнями. Характер у них настолько злобный, что в природе с ними не сравнится никто, и сейчас они быстро обрабатывали толпу в таверне, не трогая наших парней.
– Отличная работа, Молчун, – похвалил Добряк, отведя душу на парочке беспомощных посетителей, и повел толпу уцелевших на улицу.
Я склонился над нашим раненым, а другой солдат тем временем приканчивал раненых противников. «Экономим синдику расходы на суд и палача», – называл это Добряк. Молчун наблюдал, все еще ухмыляясь. Он тоже не из сентиментальных, но редко действует сам, предпочитая наблюдать.

Пленников у нас оказалось больше, чем мы предполагали.
– Неслабая толпа, – подмигнул Добряк. – Спасибо, Молчун.
Цепочка пленников растянулась на целый квартал.
Судьба – переменчивая сука. Она привела нас в таверну «Крот» в критический момент. Пошарив там, наш колдун откопал настоящее сокровище – целую толпу, спрятавшуюся в укрытии рядом с винным погребом, а в их числе и самых известных Синих.
Добряк громко разглагольствовал о том, какую щедрую награду заслужил наш осведомитель. Его, разумеется, не существовало, и весь этот треп был предназначен для того, чтобы наши колдуны не стали главной мишенью для ответного удара. Пусть враги носятся как угорелые, отыскивая призрачных шпионов.
– А ну, двинулись! – приказал Добряк и, все еще ухмыляясь, обвел взглядом угрюмую толпу. – Или думаете, что у вас хватит духу рыпнуться? – Никто не шелохнулся. Его уверенное превосходство охладило даже самые горячие головы.
Процессия растянулась по лабиринту старинных улочек. Пленники брели молча, а я, не таясь, пялился по сторонам. Мои товарищи равнодушны к прошлому, но я не мог не поражаться – а иногда и пугаться – тому, насколько далеко в глубь веков тянется история Берилла.
Неожиданно Добряк велел остановиться. Мы вышли к проспекту Синдиков, который тянется от таможни до главных ворот Бастиона. По проспекту двигалась процессия, и, хотя мы подошли к перекрестку первыми, Добряк решил уступить дорогу.
Процессия состояла из сотни вооруженных воинов, выглядевших покруче любого отряда в Берилле, за исключением нас. Во главе ехал кто‑то черный на огромном черном жеребце, какого мне еще видеть не доводилось. Всадник был мал ростом, женоподобно худ и затянут в потертую черную кожу. Черный капюшон полностью скрывал его лицо, а черные перчатки – руки. Оружия у него я не заметил.
– Будь я проклят, – прошептал Добряк.
Я встревожился. От вида всадника меня бросило в леденящую дрожь, а какое‑то примитивное, скрытое внутри чувство побуждало броситься наутек. Но любопытство мучило меня еще сильнее. Кто он такой? Не на том ли странном корабле приплыл? Что ему здесь нужно?
Взгляд невидимых глаз всадника скользнул по нам равнодушно, словно по стаду овец. Потом он резко обернулся и уставился на Молчуна.
Тот выдержал этот взгляд, не показав страха. И все же у меня создалось впечатление, что его каким‑то образом унизили.
Колонна проследовала мимо, плотная и дисциплинированная. Потрясенный Добряк, все еще не придя в себя, приказал двигаться дальше. Когда мы следом за чужаками вошли в ворота Бастиона, нас разделяло всего несколько ярдов.

Мы арестовали почти всех наиболее консервативных лидеров Синих. Когда молва о нашем рейде распространилась, те, что пошустрее, решили поразмять мускулы. Из брошенной ими искры разгорелось чудовищное пламя.
Погода, которая постоянно выводит людей из себя, скверно влияет на способность рассуждать здраво. Толпа в Берилле хуже дикарей. Бунты вспыхивают почти без причины. Когда доходит до крайностей, погибших считают тысячами. Этот бунт оказался одним из самых жестоких.
Половину вины за него следует возложить на армию. Вереница слабых, быстро сменяющих друг друга синдиков сильно расшатала дисциплину, и войска вышли из‑под контроля. Хотя против бунтовщиков они, как правило, выступают, рассматривая приказ подавить бунт как лицензию на грабеж.
Случилось наихудшее. Несколько когорт из казарм у Развилки, прежде чем выйти наводить порядок, потребовали особой оплаты вперед. Синдик отказался платить.
Когорты взбунтовались.
Взвод Добряка торопливо закрепился возле Мусорных Врат и сдерживал все три когорты. Почти все наши погибли, но никто не побежал. Сам Добряк потерял глаз и палец, был ранен в плечо и бедро, а в его щите, когда подоспела подмога, насчитали более сотни дырок. Его принесли ко мне скорее мертвым, чем живым.
Кончилось все тем, что бунтовщики предпочли разбежаться, только бы не встретиться лицом к лицу с Черным Отрядом.
Такого жестокого бунта я не помнил. Пытаясь его подавить, мы потеряли почти сотню братьев. Но мы рассчитались сполна за каждого, устлав мостовые в Стоне ковром из трупов. Крысы в городе разжирели, а из пригородов на улицы перебрались стаи ворон и стервятников.
Капитан приказал Отряду укрыться в Бастионе.
– Пусть все заглохнет само, – сказал он с отвращением. – По контракту мы не обязаны совершать самоубийство.
Кто‑то пошутил: мы, дескать, упали на собственные мечи.
– Кажется, синдик от нас этого и ждет.
Берилл угнетал наш дух, но больше всех иллюзий потерял Капитан. Он винил себя во всех наших потерях и даже попытался отказаться от командования.

Вошедшая во вкус толпа теперь все свои усилия направляла на поддержание хаоса, вмешиваясь в любые попытки тушить пожары или предотвращать грабежи, но ограничивалась пока только этим. Мятежные когорты, пополнившись дезертирами из других отрядов, систематически убивали и грабили.
На третью ночь, сдуру вызвавшись нести службу, я стоял в карауле на Треянской стене. Город был странно тих. Не будь я настолько усталым, я бы встревожился, но у меня хватало сил лишь на то, чтобы не заснуть.
Ко мне подошел Тамтам:
– Ты что тут делаешь, Костоправ?
– Дурака валяю.
– На тебе лица нет. Иди лучше отдохни.
– Да ты и сам не очень‑то хорошо выглядишь, коротышка.
Он пожал плечами.
– Как там Добряк?
– Пока еще не выкарабкался. – Если откровенно, я почти не надеялся, что он выживет. – Не знаешь, что там такое?
Я показал пальцем в темноту. Издалека донесся одинокий вопль – какой‑то странный, не похожий на те, что звучали недавно. Те были полны боли, ярости и страха, а этот насыщен чем‑то жутким.
Тамтам покашлял и похмыкал, как он это делает на пару со своим братом Одноглазым. Если ты чего‑то не знаешь, они сразу начинают прикидывать, не стоит ли оставить тебя в неведении. Колдуны!
– Ходят слухи, будто бунтовщики, когда грабили Некропольский холм, сбили печать на склепе форвалак, – буркнул он наконец.
– Что? И эти создания вырвались на волю?
– Синдик полагает, что да. Но Капитан не принял это известие всерьез.
Я тоже, хотя Тамтам выглядел встревоженным.
– А те парни, что заявились вчера в город, похоже, крутые.
– Неплохо бы их к нам завербовать, – печально произнес Тамтам. Он и Одноглазый служат в Отряде очень долго и собственными глазами наблюдали его упадок.
– Зачем они прибыли сюда?
Тамтам пожал плечами.
– Иди отдохни, Костоправ. Не изводи себя. Никому от твоей усталости не полегчает.
И он заковылял прочь, сразу затерявшись в джунглях своих размышлений.
Я приподнял бровь. А Тамтам сильно сдал за последнее время. Я вновь принялся наблюдать за пожарами и огоньками костров. В городе все еще было тревожно тихо. Глаза начали слипаться, огоньки затуманились. Тамтам прав – мне нужно выспаться.
Из мрака донесся еще один странный, полный безнадежности вопль. На сей раз ближе.

– Вставай, Костоправ. – Лейтенант разбудил меня, не церемонясь. – Капитан зовет тебя в офицерскую столовую.
Я застонал. Я выругался. Я пригрозил сделать из него инвалида. Он улыбнулся, ущипнул нервный узел на моем локте и стянул меня с постели на пол.
– Да проснулся я, проснулся, – буркнул я, нашаривая сапоги. – А в чем дело‑то?
Но Лейтенант уже ушел.
– Добряк оклемается, Костоправ? – спросил Капитан.
– Не думаю, но я видел чудеса и покрупнее.
Все офицеры и сержанты уже собрались.
– Вы все хотите знать, что же случилось, – начал Капитан. – Позавчерашний гость оказался заморским посланником. Он предложил союз. Военные ресурсы северян в обмен на поддержку флота Берилла. На мой взгляд, разумно. Но синдик заупрямился. Он все еще не пришел в себя после завоевания Опала. Я посоветовал ему быть более гибким. Если северяне окажутся злодеями, то согласие на союз с ними станет меньшим из зол. Лучше заключить союз, чем платить им дань. А наша проблема вот в чем – какую занять позицию, если посланник станет настаивать на своем.
– Если синдик прикажет драться с северянами, то нам следует отказаться? – уточнил Леденец.
– Возможно. Сражение с колдуном может погубить весь отряд.
Бам! Хлопнула распахнутая дверь. В столовую влетел невысокой, угрюмый и жилистый мужчина с огромным носом. Капитан вскочил и щелкнул каблуками:
– Синдик.
Гость шарахнул кулаками по столу:
– Вы приказали своим людям укрыться в Бастионе. Я плачу вам не за то, чтобы вы прятались, словно исхлестанные кнутом псы.
– А также не за то, чтобы мы приносили себя в жертву, – ответил Капитан тоном, каким дураку объясняют очевидное. – Мы телохранители, а не полиция. Поддерживать на улицах порядок – обязанность городских когорт.
Синдик был уставшим, испуганным, отчаявшимся, на грани срыва. Как и каждый из нас.
– Будьте разумны, – посоветовал Капитан. – Берилл уже миновал границу, из‑за которой возврата нет. На улицах царит хаос. Любая попытка восстановить порядок обречена. Исправить ситуацию сейчас может только эпидемия.
Мне его слова понравились. Я уже начал ненавидеть Берилл.
Синдик продолжал гнуть свое:
– Остается еще форвалака. И этот стервятник с севера, что ждет возле Острова.
Полусонный Тамтам встрепенулся:
– Вы сказали, возле Острова?
– Да. Ждет, когда я к нему прибегу.
– Интересно.
Коротышка‑колдун вновь прикрыл глаза.
Капитан и синдик сцепились в споре об условиях контракта. Я принес наш экземпляр документа. Синдик упорно пытался расширить круг наших обязательств всяческими «Да, но…» Нам стало ясно – он хочет, чтобы мы сражались на его стороне, если посланник станет настаивать на своем.
Ильмо захрапел. Капитан отпустил всех, а сам остался спорить с нашим нанимателем.

Полагаю, семь часов могут сойти за ночной сон, поэтому я не задушил Тамтама, когда тот меня разбудил. Но все же я ворчал и жаловался на судьбу до тех пор, пока он не пригрозил превратить меня в голодранца, просящего подаяние у Врат Рассвета. И лишь когда я оделся и мы с Тамтамом присоединились к дюжине других собратьев, до меня дошло, что я так и не знаю, куда мы направляемся.
– Идем заглянуть в склеп, – пояснил Тамтам.
– Чего? – Иногда по утрам я не очень сообразителен.
– Мы идем на Некропольский холм. Надо осмотреть склеп форвалак.
– Погоди‑ка…
– Что, уже наложил в штаны? Я всегда считал, что у тебя, Костроправ, кишка тонка.
– О чем это ты?
– Да не дергайся. Рядом с тобой идут три классных колдуна, так что тебе останется только отдыхать и беречь свою задницу. Одноглазый тоже хотел пойти, да только Капитан велел ему присматривать дома за порядком.
– Я другое хочу узнать – зачем?
– Чтобы узнать, реальны ли эти вампиры. Может, это всего лишь туфта, запущенная в город с того корабля.
– Ловкий фокус. Может, нам самим следовало бы подумать о нем раньше? Угроза нарваться на форвалаку сделала то, на что оказалась не способна грубая сила: усмирила бунт.
Тамтам кивнул и провел пальцами по маленькому барабану, из‑за которого получил свое прозвище. Я отметил про себя его задумчивость. Когда кому‑то из них приходится признавать всяческие промахи и упущения, Тамтам еще упрямее своего брата.
Город был тих, как поле боя через пару дней после сражения, и в нем с избытком хватало вони, мух, стервятников и трупов. Тишину нарушали лишь топот наших сапог и скорбный вой печальной собаки, охраняющей мертвого хозяина.
– Цена порядка, – пробормотал я и безуспешно попытался отогнать собаку.
– Цена хаоса, – возразил Тамтам, стукнув по барабанчику. – А это, Костоправ, не одно и то же.
Некропольский холм выше холмов, на которых стоит Бастион. С Верхней Выгородки, где находятся мавзолеи богачей, я смог разглядеть корабль северян.
– Стоит и ждет, – сказал Тамтам. – Как синдик и говорил.
– Почему они не входят в гавань? Кто посмел бы их остановить?
Тамтам пожал плечами. Никто не предложил своей версии.
Мы подошли к знаменитому склепу. Внешне он честно отрабатывал свою роль в слухах и легендах – очень и очень старый, несомненно пораженный молнией, весь в шрамах от различных инструментов. Толстая дубовая дверь была взломана и приоткрыта, землю на десяток ярдов вокруг усеивали щепки и обломки.
Гоблин, Тамтам и Молчун соприкоснулись головами. Кто‑то пошутил, что таким способом они объединяют свои мозги.
Затем Гоблин и Молчун встали по обе стороны у входа, а Тамтам повернулся к нему лицом. Он потоптался, как бык, готовый броситься в атаку, отыскал подходящую точку перед дверью, затем присел, странно расставив приподнятые руки, словно пародируя мастера рукопашного боя.
– Может, откроете все‑таки дверь, придурки? – прорычал он. – Идиоты. Кругом одни идиоты. – Бум‑бум по барабанчику. – Стоят и ковыряют пальцем в носу.
Двое подошли и навалились на покореженную дверь. Та слишком перекосилась и подалась ненамного. Тамтам выбил короткую дробь на барабанчике, испустил душераздирающий вопль и прыгнул внутрь. Гоблин тут же подскочил к порталу следом за ним, а Молчун приблизился медленно.
Оказавшись внутри, Тамтам пискнул по‑крысиному, зачихал и сразу выскочил обратно со слезящимися глазами, зажимая нос. Его эбеновая кожа стала серой.
– Это не трюк, – гнусаво бросил он, словно его одолел насморк.
– Ты о чем? – спросил я.
Он показал пальцем на склеп. Гоблин и Молчун были уже внутри и тоже чихали.
Я бочком подобрался к двери и заглянул в склеп, но увидел лишь густую пыль в столбе солнечного света возле входа. Тогда я вошел.
Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел повсюду кости. Кости в кучках, кости в стопках, аккуратно рассортированные каким‑то безумцем. Странные это были кости – похожие на человеческие, но, на мой лекарский взгляд, каких‑то зловещих пропорций. В склепе должны были находиться пятьдесят тел. В давние времена его и в самом деле набили под завязку. Телами форвалак, уж это точно, потому что в Берилле лишь преступников и злодеев хоронят без кремации.
Я увидел и свежие трупы. Прежде чем меня одолел чих, я насчитал семь мертвых солдат со знаками отличия одной из мятежных когорт.
Я выволок одного мертвеца наружу, бросил его, проковылял в сторону несколько шагов и вывернул желудок наизнанку.
Когда мне полегчало, я вернулся и осмотрел свою добычу. Мои спутники опередили меня, и лица у них позеленели.
– Тут поработал не фантом, – подытожил Гоблин.
Тамтам согласно мотнул головой. Он был потрясен больше всех. «Даже больше, чем можно ожидать от такого зрелища», – подумал я.
Молчун занялся делом и наколдовал ветерок, который ворвался в дверь мавзолея, покружился там и вылетел вместе с облаком пыли и запахом смерти.
– Ты в порядке? – спросил я Тамтама.
Он взглянул на мою лекарскую сумку и отмахнулся:
– В порядке. Я просто вспоминал.
Я подождал немного, потом уточнил:
– Что вспоминал?
– Мы с Одноглазым тогда были мальчишками. Нас только что продали в ученики Н’Гамо. Из деревни на холмах к нам прибежал вестник и попросил осмотреть мертвеца. – Он опустился на колени рядом с мертвым солдатом. – Раны были точно такие же.
Мне стало не по себе. Никто из людей так не убивает, а это тело терзали сознательно и расчетливо. Тут поработал какой‑то злобный разум, и это лишь подчеркивало ужас произошедшего.
Я сглотнул, прясел рядом с ним и начал осмотр. Молчун и Гоблин вошли в склеп. В ладонях у Гоблина перекатывался янтарный шарик света.
– Раны не кровоточили, – заметил я.
– Форвалака забирает кровь, – пояснял Тамтам. Молчун выволок второй труп. – И органы, когда есть время.
Второе тело было вскрыто от паха до горла. Сердца и печени в нем не оказалось.
Молчун вошел в склеп. Гоблин вышел, уселся на разбитый могильный камень и покачал головой.
– Ну что? – спросил Тамтам.
– Реальное существо, никаких сомнений. Это не фокусы нашего приятеля. – Он показал пальцем на корабль северян, дрейфующий среди стаек рыбацких лодок и каботажников. – В склепе их сперва было пятьдесят четыре. Они сожрали друг друга. Осталась только одна форвалака.
Тамтам подпрыгнул, словно его хлестнули.
– Что с тобой? – спросил я.
– Это значит, что осталась самая злобная, коварная, жестокая и безумная из всех.
– Вампиры, – пробормотал я. – В наши‑то дни…
– Это не совсем вампир, – уточнил Тамтам. – Это леопард‑оборотень. Человек‑леопард, который днем ходит на двух ногах, а ночью на четырех.
Я слыхал о волках‑оборотнях и медведях‑оборотнях. Крестьяне, жившие в окрестностях моего родного города, рассказывали про них всякие истории. Но о человеке‑леопарде они никогда не упоминали. Я сказал об этом Тамтаму.
– Люди‑леопарды водились далеко на юге. В джунглях. – Он взглянул на море. – Их полагалось закапывать в могилу живьем.
Молчун притащил еще один труп.
Леопарды‑оборотни, пьющие кровь и пожирающие печень. Очень древние, зловещие существа, в которых тысячелетиями копились ненависть и голод. Подходящий материал для кошмарных снов.
– Вы можете с ней справиться?
– Н’Гамо не смог. Я никогда с ним не сравняюсь, а он потерял руку и ногу, пытаясь уничтожить молодого самца. А у нас здесь старая самка. Злобная, жестокая и умная. Все вчетвером мы еще сможем ее сдержать. А одолеть… Нет.
– Но если вы с Одноглазым все про них знаете…
– Нет. – Тамтама затрясло. Он стиснул барабанчик с такой силой, что тот заскрипел. – Не сможем.

Хаос умер. На улицах Берилла воцарилась мертвая тишина, как в захваченном городе. Даже мятежники прятались по щелям и норам, пока голод не выгонял их к городским зернохранилищам.
Синдик попытался надавить на Капитана, но тот его игнорировал. Молчун, Гоблин и Одноглазый следили за монстром. Существо действовало на чисто животном уровне, утоляя вековой голод. Синдика осаждали всевозможные делегации, требуя защиты.
Лейтенант вновь созвал нас в офицерскую столовую. Капитан сразу взял быка за рога.
– Мы в паршивой ситуации, – начал он, расхаживая взад и вперед. – Берилл требует нового синдика. Каждая из заинтересованных сторон просит Черный Отряд не вмешиваться.
Возникла очевидная моральная дилемма.
– Мы не герои, – продолжил Капитан. – Мы сильны. Мы упрямы. Мы стараемся соблюдать условия контракта. Но мы не умираем за проигравших.
Я возразил, подняв голос традиций против его невысказанного предложения.
– Мы сейчас обсуждаем вопрос о выживании отряда, Костоправ.
– Но мы взяли золото. Капитан. И речь идет о нашей чести. Вот уже четыре столетия Отряд соблюдает букву заключенных контрактов. Вспомните Книгу Сета, записанную летописцем Кораллом, когда Отряд служил архонту Кости во времена Восстания хилиархов.
– Вот ты ее и вспоминай, Костоправ.
– Как свободный солдат я настаиваю на своем праве говорить, – раздраженно заявил я.
– У него есть право говорить, – согласился Лейтенант, еще больший приверженец традиций, чем я сам.
– Хорошо. Пусть себе болтает. Мы не обязаны его слушать.
Я начал вслух вспоминать самый мрачный эпизод в истории Отряда… пока не понял, что спорю сам с собой. Я уже наполовину склонился к предательству.
– Ты закончил, Костоправ?
Я сглотнул.
– Отыщите законную лазейку – и я с вами.
Тамтам насмешливо отбил дробь на барабанчике. Одноглазый усмехнулся:
– Это работа для Гоблина, Костоправ. Он был законником, пока не сделал карьеру и не стал сводником.
Гоблин проглотил наживку:
– Я  был законником? Да твоя мать была у законника…
– Хватит! – Капитан ударил по столу. – У нас есть согласие Костоправа. Так что валяйте – ищите оправдание.
Все с облегчением вздохнули, даже Лейтенант. Мое мнение как отрядного летописца оказалось более весомым, чем мне хотелось бы.
– Самый очевидный выход – ликвидация человека, перед которым у нас есть обязательства, – заметил я. Мои слова повисли в воздухе, как отвратительный застоявшийся запах. Как смрад в склепе форвалак. – Мы понесли большие потери. Кто посмеет нас обвинить, если убийца сумеет проскользнуть в Бастион?
– Тебе в голову иногда приходят отвратительные идеи, Костоправ, – бросил Тамтам и снова постучал для меня на барабанчике.
– Яйца вздумали кур учить? Мы сохраним хотя бы видимость чести. Отряд уже терпел  поражения. И не так уж редко.
– Мне это нравится, – сказал Капитан. – Давайте заканчивать, пока синдик не приперся узнать, что здесь происходит. А ты, Тамтам, останься. У меня для тебя есть работенка.

Это была ночь воплей. Душная, липкая ночь из тех, что рушат последний барьер между цивилизованным человеком и затаившимся в его душе монстром. Вопли доносились из домов, где страх, жара и теснота слишком сильно натягивали сдерживающую монстра цепь.
Прохладный ветер с ревом пронесся над заливом, преследуемый массивными грозовыми облаками, на макушках которых поигрывали молнии. Ветер смел вонь Берилла, а ливень промыл улицы. Утром Берилл выглядел совсем другим – тихим, прохладным и чистым.
Когда мы шагали к побережью, на улицах еще поблескивали лужи, а в канавах журчала вода. К полудню воздух вновь станет свинцовым и влажным пуще прежнего.
Тамтам поджидал нас возле нанятой лодки.
– Сколько ты заработал на этой сделке? – спросил я. – Похоже, это корыто потонет раньше, чем доберется до Острова.
– Ни единого медяка, Костоправ, – разочарованно ответил Тамтам. Они с братом мелкие жулики и известные деятели черного рынка. – Ни единого. А эта лодка куда лучше, чем выглядит. Ее хозяин контрабандист.
– Придется поверить на слово. Тебе лучше знать.
Тем не менее я залез в лодку с осторожностью. Тамтам нахмурился. Нам полагалось притворяться, будто мы ничего не знаем о жадности братцев.
Мы вышли в море для заключения сделки. Капитан предоставил Тамтаму полную свободу действий, а нам с Лейтенантом было поручено быстро дать ему пинка, если он увлечется. Для вида нас сопровождали Молчун и полдюжины солдат.
Возле Острова нас окликнули с таможенного баркаса, но мы оторвались от него раньше, чем он успел зайти нам наперерез. Я присел и заглянул под плавучий бон. Черный корабль на глазах становился все больше и больше.
– Эта проклятая штука похожа на плавающий остров.
– Уж слишком большой, – проворчал Лейтенант. – Корабль такого размера просто развалится в бурном море.
– Почему? Тебе‑то откуда знать? – Даже напуганный, я интересовался всем, что касалось моих братьев по Отряду.
– В молодости я плавал юнгой и кое‑что узнал о кораблях.
Его тон не подвигнул меня на дальнейшие расспросы.
Большинство из нас желает сохранить воспоминания при себе. Чего еще ждать в отряде головорезов, которых удерживает вместе настоящее и память о том, как они вместе сражались против всего мира.
– Не слишком он и велик, если скреплен колдовством, – возразил Тамтам. У него тряслись поджилки, и он отстукивал на барабанчике нервные бессвязные ритмы. Они с Одноглазым ненавидели воду.
Час от часу не легче. Таинственный чародей с севера. Корабль, черный, как круги ада. Мои нервы начали сдавать.
Моряки сбросили нам лестницу. Лейтенант поднялся на палубу. Кажется, корабль произвел на него впечатление.
Я не моряк, но и мне он показался ухоженным, а экипаж – дисциплинированным.
Младший офицер попросил Тамтама, Молчуна и меня следовать за ним и молча повел нас по трапам и коридорам на корму.
Посланник с севера сидел скрестив ноги среди роскошных подушек в каюте с открытыми иллюминаторами, достойной восточного монарха. Я разинул рот. Тамтам почернел от зависти. Посланник рассмеялся.
Меня потряс его смех – писклявое хихиканье, более подходящее какой‑нибудь пятнадцатилетней красотке из таверны, чем человеку, который могущественнее любого короля.
– Извините, – произнес посланник, изысканным жестом поднося руку к невидимому под черным капюшоном рту, и добавил: – Садитесь.
Мои глаза невольно расширились от удивления. Каждое из слов он произносил другим голосом. У него под капюшоном что, целая толпа?
Тамтам судорожно вздохнул. Молчун, будучи Молчуном, просто уселся. Я последовал его примеру и постарался как можно тщательнее скрыть испуг и любопытство во взгляде.
Тамтам в тот день явно не был королем дипломатов и поэтому с ходу ляпнул:
– Синдик долго не продержится. Мы хотим заключить соглашение…
Молчун ткнул его пальцем в бедро.
– И это наш знаменитый король воров? – пробормотал я. – Человек с железными нервами?
Посланник усмехнулся:
– Ты, Костоправ, лекарь? Извини его. Он меня знает.
Холодный, леденящий страх обнял меня своими черными крыльями. Виски стали влажными, но не от жары – через иллюминаторы веял прохладный бриз, ради которого жители Берилла способны убить.
– Не стоит меня бояться. Меня послали предложить союз, выгодный как Бериллу, так и моим людям. Я все еще убежден, что согласия можно достичь – хотя и не с нынешним самодержцем. Перед вами стоит проблема, требующая такого же решения, как и моя, но вас связывает контракт.
– Он знает все. Нет смысла говорить, – прохрипел Тамтам и постучал по барабанчику, но на сей раз фетиш не принес ему облегчения.
– Синдик уязвим, – заметил посланник. – Даже под вашей охраной. – Он взглянул на меня. Я пожал плечами. – Допустим, синдик скончается, когда ваш отряд будет защищать Бастион от толпы.
– Идеальный вариант, – согласился я. – Но в нем не учтен вопрос нашей дальнейшей безопасности.
– Вы отгоняете толпу, потом обнаруживаете, что синдик мертв. Отряд остается без работы и покидает Берилл.
– И куда же мы пойдем? Как отобьемся от врагов? Нас будут преследовать городские когорты.
– Передайте Капитану, что если после кончины синдика я получу письменную просьбу стать посредником между вами и новым синдиком, то мои люди сменят вас в Бастионе. А вам нужно будет покинуть Берилл и разбить лагерь на Столпе Скорбей.
Столп Скорбей – дальняя оконечность мелового мыса, пронизанного бесчисленными пещерками. Он наконечником стрелы вонзается в море на расстоянии дневного перехода к востоку от Берилла. Там стоит маяк, он же сторожевая башня, названный так из‑за стонов, которые производит ветер, задувая в пещерки.
– Но мы окажемся в смертельной ловушке! Эти педики перекроют нам выход и станут посмеиваться, пока мы будем жрать друг друга.
– Нет ничего проще, чем выслать лодки и забрать вас оттуда.
Динь‑динь. Возле моего уха звякнул колокольчик тревоги.
Сукин сын втягивает нас в какую‑то свою игру.
– А вам‑то какое до нас дело?
– Ваш отряд останется без работы. А я предложу вам контракт. На севере нужны хорошие солдаты.
Динь‑динь. Колокольчик не умолкал. Он хочет забрать нас с собой. Для чего?
Что‑то подсказало мне, что сейчас не лучший момент для расспросов. Я решил сменить тему.
– А как быть с форвалакой?
– С тварью из склепа? – спросил посланник мурлыкающим голосом женщины, предлагающей не стесняться. – У меня и для нее может найтись работа.
– Вы сумеете с ней справиться?
– Однажды она уже сослужила мне службу.
Я подумал о молнии, уничтожившей запирающее заклинание на табличке, которую тысячу лет ничто не могло повредить. Я был уверен, что подозрение не отразилось на моем лице, но посланник усмехнулся:
– Может быть, лекарь. А может, и нет. Интересная загадка, верно? Возвращайтесь к своему Капитану и принимайте решение. Но быстро. Ваши враги уже готовы сделать первый ход.
И он жестом отпустил нас.

– Твое дело – доставить сумку! – рявкнул Капитан на Леденца. – А затем притащить свою задницу обратно.
Леденец взял курьерскую сумку и вышел.
– Есть еще желающие поспорить? У вас, сволочей, уже был шанс от меня избавиться. Вы его прошляпили.
Обстановка накалилась. Капитан, получив от посланника предложение о посредничестве в случае смерти синдика, сделал ему встречное предложение, с которым Леденец и отправился на корабль.
– Ты не ведаешь, что творишь, – пробормотал Тамтам. – Не знаешь, с кем связался.
– Так просвети меня. Не хочешь? Костоправ, что творится в городе?
Меня посылали в город на разведку.
– Это чума, сомнений нет. Но такой чумы мне еще видеть не доводилось. Должно быть, ее вектор – форвалака.
Капитан недоуменно прищурился.
– Врачебная тарабарщина, – пояснил я. – Вектор – это переносчик. Очаги чумы вспыхивают в тех местах, где убивала форвалака.
– Тамтам?! – прорычал Капитан. – Ты эту зверюгу знаешь?
– Никогда не слышал, чтобы они распространяли болезни. К тому же все, кто входил в склеп, до сих пор здоровы.
– Переносчик, в сущности, не важен, – вставил я. – Сама чума гораздо важнее. Если умерших не начнут сжигать, станет намного хуже.
– В Бастион она не проникла, – заметил Капитан. – К тому же от чумы есть и польза – солдаты из его гарнизона перестали дезертировать.
– Я заметил, что в Стоне растет напряженность. Район на грани нового взрыва.
– Как скоро?
– Дня два. От силы три.
Капитан пожевал губу. Кольцо обстоятельств смыкалось все теснее.
– Нам нужно…
К нам ворвался трибун из местного гарнизона:
– У ворот собралась толпа. У них есть таран.
– Пошли, – сказал Капитан.
Мы рассеяли их за считанные минуты – хватило десятка стрел и пары котлов с кипятком, чтобы они убрались прочь, осыпая нас проклятиями и оскорблениями.
Наступила ночь. Я стоял на стене, наблюдая за бродящими по городу пятнышками далеких факелов. Толпа эволюционировала, у нее развилась нервная система. Если появятся еще и мозги, то мы попадем в капкан революции.
Постепенно факелов стало меньше. Сегодня ночью взрыва не произойдет. Возможно, завтра – если жара и влажность станут невыносимыми.
Чуть позднее я услышал справа царапанье. Затем постукивание. Опять царапанье – еле слышное, но четкое и приближающееся. Меня обуял ужас. Я замер, как горгульи над воротами Бастиона. Ветерок превратился в арктический ураган.
По крепостной стене шло нечто . Красные глаза. Четыре ноги. Темное, как ночь. Черный леопард. Плавность его движений напоминала струящуюся воду. Он спустился по лестнице во двор и исчез.
Живущей у меня в спинном мозге обезьяне захотелось с визгом вскарабкаться на высокое дерево и швыряться оттуда дерьмом и гнилыми фруктами. Я подбежал к ближайшей двери, добрался безопасным путем до комнаты Капитана и вошел без стука.
Командир лежал на койке, заложив руки за голову и глядя в потолок. Комнату освещала единственная хилая свечка.
– Форвалака в Бастионе, – выдавил я от волнения пискляво, как Гоблин. – Я сам видел, как она перебралась через стену.
Капитан что‑то буркнул.
– Ты меня слышал?
– Слышал, Костоправ. Уходи. Оставь меня в покое.
– Хорошо.
Вот как. Это и его гложет. Я попятился к двери…
Вопль был долгим, громким и безнадежным, оборвался внезапно. Он доносился из апартаментов синдика. Я выхватил меч, выбежал в коридор… и налетел на Леденца. Тот свалился, а я смотрел на него и молча гадал, почему он так быстро вернулся.
– Вернись, Костоправ, – приказал Капитан. – Или ты хочешь погибнуть?
Послышались новые вопли. Смерть косила, не выбирая.
Я затащил Леденца в комнату Капитана, потом мы заперли дверь и перегородили ее брусом. Я прислонился к ней спиной и стоял с закрытыми глазами, тяжело дыша. Возможно, мне лишь показалось, но я услышал, как кто‑то зарычал, проходя мимо.
– И что теперь? – спросил Леденец. Лицо у него стало совсем белым, а руки тряслись.
Капитан дописал письмо и протянул его Леденцу:
– Теперь возвращайся.

Кто‑то замолотил кулаками в дверь.
– Что такое? – рявкнул Капитан.
Из‑за толстой двери глухо забубнил чей‑то голос.
– Это Одноглазый, – сказал я.
– Открой ему.
Я распахнул дверь, в нее протолкались Одноглазый, Тамтам, Гоблин, Молчун и дюжина других. В комнате стало жарко и тесно.
– Капитан, человек‑леопард пробрался в Бастион, – сообщил Тамтам, забыв даже постучать в висящий у бедра барабанчик.
Еще один вопль из апартаментов синдика. Мое воображение не на шутку разыгралось.
– Что нам теперь делать? – спросил Одноглазый – морщинистый чернокожий коротышка не выше своего брата, склонный к эксцентричным шуткам. Он на год старше Тамтама, но в их возрасте один год не в счет – если верить Анналам, каждому уже перевалило за сотню. Он был испуган, а Тамтам на грани истерики. Гоблин и Молчун тоже были потрясены. – Оборотень прикончит нас всех по очереди.
– Его можно убить?
– Они почти неуязвимы, Капитан.
– Но их можно убить? – повторил Капитан с металлом в голосе. Он тоже испугался.
– Да, – признался Одноглазый. Выглядел он чуточку меньше испуганным, чем брат. – Неуязвимых не существует. Даже существо с черного корабля можно убить. Но оборотень силен, быстр и хитер. Оружие против него почти бессильно. Колдовство лучше, но даже от него мало толку. – Никогда прежде я не слышал, как он расписывался в собственном бессилии.
– Мы уже достаточно много болтали, – прорычал Капитан. – Теперь начинаем действовать. – Намерения нашего командира обычно трудно предугадать, но сейчас они были очевидны. Его ярость и отчаяние – ситуация, в которой мы очутились, казалась невозможной – сосредоточились на форвалаке.
Тамтам и Одноглазый принялись страстно протестовать.
– Вы наверняка размышляли над этим с того дня, когда узнали, что зверюга сбежала, – заявил Капитан. – И решили, что следует сделать, если вам придется действовать. Вот и сделайте это.
Еще один вопль.
– Похоже, Бумажная Башня превратилась в бойню, – пробормотал я. – Оборотень приканчивает там всех подряд.
На мгновение мне показалось, что даже Молчун начнет протестовать.
– Фитиль, собери людей, – приказал Капитан, вооружаясь. – Перекрой все входы в Бумажную Башню. Ильмо, отбери несколько хороших алебардщиков и арбалетчиков. Стрелы смазать ядом.
Быстро пролетели двадцать минут. Я потерял счет воплям и вообще позабыл обо всем; мною владели только нарастающая тревога и назойливый вопрос: почему форвалака забралась в Бастион? Почему она так упорно охотится? Ее направляет нечто большее, чем голод.
Посланник намекнул, что форвалака может ему пригодиться. Для чего? Для этого? В своем ли мы уме, связавшись с тем, кто способен на такое?
Четыре наших колдуна совместно сотворили нечто магическое и защитное, и теперь это нечто с потрескиванием двигалось впереди. Сам воздух выбрасывал голубые искры. Впереди шли солдаты с алебардами, их прикрывали арбалетчики. Еще десяток солдат, в том числе и мы, вошли следом за ними в штаб синдика.
Напряжение резко спало. Вестибюль Бумажной Башни выглядел обычно.
– Оборотень наверху, – подсказал Одноглазый.
Капитан обернулся:
– Фитиль, заводи своих людей внутрь.
Он намеревался двигаться вперед, осматривая комнату за комнатой и запирая все выходы, оставив лишь единственный путь к отступлению. Одноглазый и Тамтам не одобрили такой план, заявив, что форвалака станет еще опаснее, если ее загнать в угол. Нас окружала зловещая тишина. Вот уже несколько минут не раздавалось ни одного вопля.
Первую жертву мы обнаружили у основания лестницы, ведущей собственно в Башню.
– Один из наших, – буркнул я. Синдик всегда окружал себя взводом из Отряда. – Спальные помещения наверху? – Я никогда не был в Бумажной Башне.
Капитан кивнул:
– Один этаж – кухня, выше кладовые, два этажа помещений для слуг, затем семья и наконец сам синдик. На самом верху библиотека и канцелярии. Синдику хотелось, чтобы до него было трудно добраться.
– Не совсем так, как с трупами у склепа, – сказал я, осмотрев тело. – Форвалака не польстилась на кровь и органы. Почему, Тамтам?
Тот промолчал. Одноглазый тоже. Капитан вгляделся в полумрак над лестницей.
– Теперь всем быть начеку. Алебардщики, двигаться медленно, шаг за шагом. Оружие опустить и направить вперед. Арбалетчикам держаться на пять‑шесть шагов сзади. Стрелять во все, что движется. Всем обнажить мечи. Одноглазый, гони свое заклинание вперед.
Потрескивание. Осторожный шаг, еще шаг. Запах страха. Дзинь! Кто‑то случайно выстрелил из арбалета. Капитан сплюнул и рыкнул, как рассерженный вулкан.
Этаж с помещениями для слуг. Забрызганные кровью стены. Повсюду среди искореженной и сломанной мебели валяются тела и куски тел. Парни в Отряде закаленные, но подобное зрелище потрясло даже самых крепких. Включая меня, а уж я, как лекарь, насмотрелся на всякое, что поступало с поля боя.
– Капитан, я приведу остальных на подмогу, – решительно произнес Лейтенант. По его тону было ясно, что возражений он слышать не желает. Капитан лишь кивнул.
Зрелище кровавой бойни оказало неожиданное действие. Страх немного ослабел. Большинство из нас решили, что зверя нужно уничтожить.
Наверху прозвучал вопль – словно брошенная нам насмешка, побуждающая идти дальше. Глаза у людей стали суровыми. Воины двинулись вверх по лестнице. Потрескивал воздух – перед ними поднималось защитное заклинание. Тамтам и Одноглазый с трудом преодолевали страх. Смертельная охота началась всерьез.
Стервятник прогнал орла, гнездящегося на вершине Бумажной Башни, что воистину стало знамением конца. За жизнь нашего нанимателя я сейчас не дал бы и гроша.
Мы поднялись на пять этажей. Кровавые доказательства не оставляли сомнений в том, что форвалака побывала на каждом…
Тамтам взмахнул рукой, указывая. Форвалака где‑то рядом. Алебардщики опустились на колено, направив оружие вперед. Арбалетчики прицелились в тени по углам. Тамтам выждал полминуты, вместе с Одноглазым, Молчуном и Гоблином напряженно решая некую проблему, о которой мы все могли лишь догадываться, потом бросил:
– Она ждет. Будьте осторожны. Не оставляйте ей прохода.
Я задал глупый вопрос, любой ответ на который прозвучал бы запоздало:
– А не следовало ли нам воспользоваться серебряным оружием? Сделать серебряные наконечники у стрел и взять такие же мечи?
Вопрос поставил Тамтама в тупик.
– Там, откуда я родом, – пояснил я, – крестьяне говорят, что оборотня нужно убивать серебром.
– Чушь. Их убивают так же, как и кого угодно. Только двигаться надо быстрее, а удар наносить сильнее, потому что у тебя будет только один шанс его поразить.
Чем дольше он говорил, тем менее жутким казалось зловещее существо – словно мы охотимся на бродячего льва. Из‑за чего тогда вся эта суматоха?
И тут я вспомнил об этаже, где жили слуги.
– Всем стоять наготове, – велел Тамтам. – И тихо. Мы попробуем разведать, что впереди.
Колдуны сблизили головы. Через некоторое время Тамтам подал знак двигаться дальше.
Мы вышли на лестничную площадку и тесно сомкнули ряды, превратившись в дикобраза со стальными иглами. Колдуны двинули вперед заклинание. Из полумрака впереди донесся злобный рев, затем царапанье когтей. Что‑то мелькнуло. Дзинькнули арбалеты. Снова рев, почти насмешливый. Колдуны вновь соприкоснулись головами. Этажом ниже у основания лестницы Лейтенант расставлял людей, отрезая форвалаке путь к бегству. Мы двинулись в темноту. Напряженность нарастала. Ноги спотыкались о тела и предательски скользили по мокрому от крови полу. Солдаты торопливо запирали боковые двери. Отряд медленно забирался все дальше в канцелярию синдика. Арбалетчики дважды стреляли, заметив какое‑то движение.
Форвалака взвыла всего в двадцати футах от нас. Тамтам то ли выдохнул, то ли простонал.
– Попалась, – произнес он, имея в виду, что заклинание коснулось форвалаки.
Двадцать футов. Совсем рядом с нами, но я ничего не видел… Что‑то шевельнулось. Мелькнули стрелы, вскрикнул человек…
– Проклятье, – ругнулся Капитан. – Здесь еще оставался кто‑то живой.
Что‑то черное, как полночь, и быстрое, словно внезапная смерть, мелькнуло над алебардами. Я успел лишь подумать: «Быстро!», прежде чем оборотень приземлился среди нас. Вопящих солдат расшвыряло в стороны под ноги стоящим с краю. Чудовище ревело и рычало, работая клыками и когтями настолько быстро, что глаза не успевали отслеживать движения. Мне, кажется, удалось задеть сгусток тьмы мечом, но тут же мощный удар отшвырнул меня на десяток футов.
Кое‑как поднявшись, я прислонился спиной к колонне. Я был уверен, что умру и что зверюга прикончит нас всех. Только тщеславные глупцы могут думать, будто способны с ней справиться. Прошло всего несколько секунд, а пятеро или шестеро уже мертвы, а вдвое больше – ранены. Форвалака же целехонька, даже не замедлила движения. Ни оружие, ни чары не причинили ей вреда.
Колдуны стояли тесной группкой и пытались напустить на оборотня новые чары. Кучка уцелевшись сгрудилась вокруг Капитана. Остальные рассеялись, и монстр молниеносными движениями приканчивал солдат по одному.
Воздух пронзил сгусток серого пламени, на мгновение ярко осветив все помещение и навеки запечатлев на сетчатке моих глаз сцену кровавой резни. Форвалака взвыла, на сей раз от настоящей боли. Очко в пользу колдунов.
Она бросилась в мою сторону. Я в панике рубанул ее, когда она мелькнула рядом, и промахнулся. Оборотень развернулся и бросился на колдунов, которые встретили ее новой порцией пламени. Форвалака завизжала, тут же пронзительно закричал человек. Зверь умирающей змеей корчился на полу, его принялись колоть пиками и мечами, но он сумел подняться и бросился к выходу, который мы оставили для себя.
– Она идет! – гаркнул Капитан Лейтенанту.
Я обессиленно присел, испытывая невыразимое облегчение. Форвалака ушла… Но не успела моя задница коснуться пола, как меня рывком поднял Одноглазый:
– Пошли, Костоправ. Она ранила Тамтама. Надо помочь.
Пошатываясь, я поднялся и внезапно заметил резаную рану на ноге.
– Надо будет прочистить, – пробормотал я. – Коготки‑то у нее наверняка грязные.
Вид у Тамтама был ужасен: горло разорвано, живот распорот, а мышцы на руках и на груди сорваны до костей. Как ни поразительно, он все еще был жив, но сделать для него я уже ничего не мог. Ни я, ни любой другой врач. Даже опытнейший колдун‑целитель не сумел бы спасти чернокожего коротышку. Но Одноглазый настаивал, чтобы я попробовал, и я пробовал до тех пор, пока Капитан не оттащил меня, чтобы облегчить страдания не столь очевидных кандидатов в покойники.
Когда я уходил вместе с Капитаном, Одноглазый матюгался ему в спину.
– Мне нужно больше света! – приказал я.
Капитан тем временем собрал уцелевших и велел им перекрыть вход на этаж.
Когда принесли факелы и вокруг посветлело, степень нашего разгрома стала очевидной. Мы потеряли каждого десятого. Более того, еще двенадцать братьев, стоявших здесь на страже до нашего прихода, тоже лежали мертвыми, а среди них – такое же количество секретарей и советников синдика.
– Кто‑нибудь видел синдика? – громко спросил Капитан. – Он должен быть здесь.
Прихватив Ильмо и Фитиля, он начал поиски, но у меня не было возможности следить за их ходом – я накладывал повязки и работал иглой как сумасшедший, призвав на помощь всех, кого смог. Когти форвалаки оставляли глубокие раны, которые следовало зашивать осторожно и умело.
Гоблин и Молчун каким‑то образом сумели успокоить Одноглазого настолько, что он тоже стал мне помогать. Может быть, они его как‑то обработали, потому что он действовал, едва сознавая, что делает.
Когда у меня появилась возможность, я еще раз осмотрел Тамтама. Он был все еще жив  и стискивал свой барабанчик. Проклятье! Такое упрямство требовало вознаграждения. Но как это сделать? У меня попросту не хватало для этого опыта.
– Эй, Капитан! – крикнул Фитиль.
Я взглянул в его сторону и увидел, что он постукивает мечом по каменному сундуку, какие любят держать дома местные богачи. Этот сундук весил, по моим прикидкам, фунтов пятьсот. Его стенки украшала тонкая резьба, ныне почти вся уничтоженная. Уж не когтями ли?
Ильмо сбил замок и откинул крышку. Я разглядел дрожащего от страха человека, лежащего на куче золота и драгоценностей и прикрывающего голову руками. Ильмо и Капитан обменялись мрачными взглядами.
Меня отвлекло появление Лейтенанта. Он со своими людьми охранял основание лестницы и встревожился оттого, что стало слишком тихо. Форвалака пока что не спускалась вниз.
– Обыщите башню, – велел ему Капитан. – Возможно, она поднялась наверх. – Над нами было еще несколько этажей.
Когда я в следующий раз посмотрел на сундук, он был опять закрыт. Нашего нанимателя никто не видел. На крышке сундука сидел Фитиль и чистил под ногтями кинжалом. Я пригляделся к Капитану и Ильмо. Что‑то в их поведении показалось мне чуточку странным.
Они не стали бы выполнять за форвалаку ее работу, верно? Конечно, нет. Капитан не смог бы предать таким образом идеалы Отряда. Или смог бы?
Я не стал спрашивать.
Поиски в башне выявили лишь кровавый след, ведущий наверх, где форвалака укрывалась, набираясь сил. Она была тяжело ранена, но сумела сбежать, спустившись по наружной стене башни.
Кто‑то предложил выследить ее и добить, на что Капитан ответил:
– Мы уходим из Берилла. Больше мы никому не служим. Нам надо уйти, пока город не обратился против нас.
Он отправил Фитиля и Ильмо приглядывать за местным гарнизоном, а остальным велел эвакуировать раненых из Бумажной Башни.
На несколько минут я оказался предоставлен сам себе. Я долго разглядывал большой каменный сундук. Искушение все нарастало, но я сдержался. Я не хотел этого знать.

* * *

Когда возбуждение улеглось, явился Леденец с вестью о том, что посланец высаживает своих солдат на пирсе.
Наши люди уже паковали пожитки и грузили их в фургоны. Одни вполголоса обсуждали события в Бумажной Башне, другие ругались из‑за того, что приходится уходить. Стоит где‑нибудь задержаться, сразу начинаешь пускать корни. Копится всякое барахло. Потом находишь себе женщину. Затем случается неизбежное и приходится со всем расставаться. Сегодня всем в казарме было несладко.
Когда пришли северяне, я стоял у ворот и помог часовым вертеть кабестан, поднимавший решетку. Особой гордости я не испытывал. Без моего одобрения синдика, возможно, и не предали бы.
Посланник занял Бастион, Отряд начал эвакуацию. Шел уже третий час ночи, и улицы были пустынны.
Когда мы прошагали две трети пути до Врат Рассвета, Капитан приказал остановиться. Сержанты собрали всех способных сражаться, остальных отправили дальше сопровождать фургоны.
Капитан повел нас на север по Проспекту Древней Империи, где императоры Берилла увековечивали себя и свои триумфы. Многие монументы были весьма странными и установлены в честь любимых лошадей, гладиаторов или любовников обоих полов.
Скверные предчувствия зародились у меня еще до того, как мы подошли к Мусорным Вратам. Тревога переросла в подозрение, а подозрение расцвело мрачной уверенностью, когда мы вступили на плац. Возле Мусорных Врат не было ничего, кроме казарм у Развилки.
Конкретных приказов Капитан не отдавал, но когда мы достигли Развилки, каждый уже понял, зачем мы сюда пришли.
Городские когорты, как всегда, оказались лопухами. Ворота стояли распахнутыми, единственный часовой дрыхнул. Мы вошли, не встретив сопротивления. Капитан начал отдавать распоряжения.
В казармах находилось от пяти до шести тысяч солдат. Их офицеры сумели добиться минимальной дисциплины, заставив солдат сдать оружие в арсеналы. Капитаны в Берилле традиционно доверяли солдатам оружие лишь перед сражением.
Три наших взвода сразу вошли в казармы, убивая подряд всех спящих. Оставшийся взвод заблокировал выход у дальнего края ограды.
Солнце уже поднялось, когда Капитан удовлетворился. Мы вышли из казарм и поспешили вслед за нашим обозом. Каждый из нас был сыт кровью по горло.
Разумеется, нас никто не преследовал, а позднее никто не пытался взять в осаду наш лагерь на Столпе Скорбей. Ради этого мы, собственно, и начали эту бойню. Ради этого и чтобы выпустить накопившуюся за несколько лет ярость.

Мы с Ильмо стояли на краю полуострова, глядя, как далеко в море лучи послеполуденного солнца играют на краях грозовой тучи. Недавно эта туча прошлась над лагерем и едва не превратила его в болото, щедро полив прохладными струями, а потом снова умчалась в море. Красивая была туча, хотя не особо разноцветная.
В последнее время Ильмо был молчалив.
– Тебе что‑то не дает покоя, Ильмо?
Туча двигалась перед столбом солнечных лучей, придавая морской воде оттенок ржавого железа. Я стал гадать, доберется ли прохлада до Берилла.
– Полагаю, ты сам можешь догадаться, Костоправ.
– Думаю, что могу. – Бумажная Башня. Казармы у Развилки. Предательское нарушение контракта. – Как думаешь, какой окажется жизнь там, на севере?
– Считаешь, черный колдун вернется за нами?
– Вернется, Ильмо. Пока он решает проблему – заставляет местных марионеток плясать под свою дудку. – Разве не возникнут проблемы у каждого, кто попытается приручить этот безумный город?
– Гм. Посмотри.
Небольшое стадо китов резало волны неподалеку от рифов возле оконечности полуострова. Я попытался не проявлять восхищения – и не смог. Животные, танцующие в железном море, были великолепны.
Мы уселись на камни спиной к маяку, и нам показалось, будто мы смотрим на мир, где еще не ступал человек. Иногда мне кажется, что без нас он стал бы лучше.
– Там корабль, – произнес Ильмо.
Я разглядел судно лишь тогда, когда его парус вспыхнул, поймав солнечные лучи, и превратился в оранжевый треугольник с золотой каймой, пляшущий на волнах.
– Каботажник. Тонн двадцать.
– Такой большой?
– Для каботажника. Корабли, плавающие в открытом море, бывают иногда и по восемьдесят тонн.
Время мчалось вперед, переменчивое и надменное. Мы наблюдали за кораблями и китами. Я в сотый раз попытался представить новую землю, вспоминая всяческие слухи, слышанные от торговцев. Вероятно, нас перевезут через море в Опал. Говорят, Опал – двойник Берилла, только помоложе…
– Этот дурак собирается врезаться в скалы.
Я очнулся. Каботажник шел в опасной близости от берега. В какой‑то момент он слегка изменил курс, прошел всего в сотне ярдов от рифов, затем лег на прежний курс.
– Хоть какое‑то намечалось развлечение, – заметил я.
– В первый же день, когда ты произнесешь что‑либо без сарказма, Костоправ, я лягу и помру на месте, – пообещал Ильмо.
– Сарказм не дает мне свихнуться, приятель.
– А это спорный вопрос, Костоправ. Спорный.
Я вновь попробовал заглянуть в лицо будущему – это лучше, чем смотреть в прошлое. Но будущее отказывалось снять маску.
– А корабль‑то плывет к нам, – сказал Ильмо.
– Что? Ого.
Каботажник покачивался на крупной прибрежной зыби, еле двигаясь вперед. Его нос был направлен на пляж возле нашего лагеря.
– Не хочешь сообщить Капитану?
– Полагаю, он уже знает. На маяке стоят наблюдатели.
– Верно.
– Приглядывают на случай, если что‑нибудь произойдет.
Гроза откатывалась к западу, заслоняя горизонт и накрывая своей тенью море. Холодное серое море. Мне неожиданно стало страшно при мысли о путешествии за море.

Каботажник привез весточку от контрабандистов – приятелей Тамтама и Одноглазого. Выслушав новости, Одноглазый стал еще более мрачным и угрюмым, а ведь он и так уже успел побить все свои рекорды по части мрачности. Он даже перестал цапаться и грызться с Гоблином, что было его второй профессией. Смерть Тамтама нанесла ему жестокий удар, от которого он до сих пор не сумел оправиться. Он не стал пересказывать нам полученные от приятелей новости.
Капитан стал немногим лучше Одноглазого и постоянно пребывал в отвратительном настроении. Полагаю, он одновременно и стремился перебраться с Отрядом в новые страны, и боялся этого. Новый контракт означал потенциальное возрождение Отряда и избавление от наших старых грехов, но он уже имел кое‑какое представление об ожидающей нас службе и подозревал, что синдик говорил правду, рассказывая о северной империи.
На следующий день после визита контрабандистов подул прохладный северный ветерок. Под вечер выступающая в море оконечность мыса окуталась туманом. Вскоре после полуночи из тумана вынырнула лодка и пристала к пляжу. К нам прибыл посланник.
Мы собрали вещи и начали избавляться от всяческого рода приятелей и приятельниц, приехавших с нами из города. Наши животные и лишнее имущество станут им вознаграждением за верность и дружбу. Я тоже провел наполненный грустной нежностью час с женщиной, для которой я значил больше, чем догадывался. Мы не стали лить слезы и лгать друг другу. Я оставил ей на память воспоминания и почти все нажитое здесь барахло, а она одарила меня комком в горле и ощущением утраты, степень которой я не смог оценить прежде.
– Не распускай нюни, Костоправ, – бормотал я себе под нос, спускаясь на берег. – Не в первый раз расстаешься. Ты забудешь ее раньше, чем доберешься до Опала.
На песчаном берегу нас уже ждало несколько лодок. Когда очередная заполнялась, моряки‑северяне сталкивали ее с песка в прибой, гребцы брались за весла, и через несколько секунд лодка исчезала в тумане. На смену отчалившим лодкам прибывали пустые, каждую вторую загружали имуществом и личными вещами.
Один из моряков, знавший язык Берилла, сказал мне, что на борту черного корабля места хватает. Посланник оставил своих солдат в Берилле охранять нового синдика‑марионетку. Им стал очередной Красный, дальний родственник человека, которому мы служили.
– Надеюсь, им достанется меньше неприятностей, чем нам, – сказал я и отошел в сторонку поразмыслить.
Посланник обменивал нас на своих людей. У меня зародилось подозрение, что нас собираются где‑то использовать и впереди нас ждет нечто более мрачное, чем мы в силах вообразить.
Несколько раз за время ожидания я слышал отдаленный вой. Сперва я подумал, что это воет ветер в пещерах Столпа, но тут же вспомнил, что ветра нет. Услышав вой во второй раз, я перестал сомневаться. По коже поползли мурашки.
Отрядный интендант, Капитан, Лейтенант, Молчун, Гоблин, Одноглазый и я ждали остальных, собираясь уплыть из лагеря на последней лодке.
– Я не поеду, – неожиданно заявил Одноглазый, когда боцман призывно махнул нам рукой.
– Залезай, – попросил Капитан. Когда он произносит слова тихо, он опаснее всего.
– Я ухожу из Отряда. Пойду на юг. Я отсутствовал достаточно долго, так что дома про меня позабыли.
Капитан молча указал пальцем на Лейтенанта, Молчуна, Гоблина и меня, потом ткнул пальцем в лодку.
– Да я вас всех превращу в страусов… – взревел Одноглазый. Ладонь Молчуна зажала ему рот. Мы потащили его к лодке.
Он извивался, словно брошенная в очаг змея.
– Ты останешься с семьей, – тихо произнес Капитан.
– На счет три, – весело пискнул Гоблин и быстро досчитал до трех.
Чернокожий коротышка взлетел в воздух, дрыгая руками и ногами, и шлепнулся в лодку, потом высунулся над планширом и, брызгая слюной, принялся поливать нас отборными ругательствами. Мы рассмеялись – Одноглазый доказал, что еще не прокис окончательно, – затем, возглавляемые Гоблином, бросились в атаку и прижали Одноглазого к банке.
Моряки оттолкнули лодку от берега. Едва весла опустились в воду, Одноглазый сдался. У него был вид человека, приговоренного к повешению.
Через некоторое время мы разглядели галеру – высокий бесформенный силуэт чуть темнее окутывающего его мрака. Приглушенные туманом голоса моряков, поскрипывание дерева и такелажа я услышал задолго до того, как доверился своим глазам. Наша лодка ткнулась носом в спущенный трап. Вновь послышался вой.
Одноглазый попытался сигануть за борт. Мы его удержали, а Капитан припечатал ему задницу каблуком.
– У тебя был шанс нас всех отговорить, – добавил он. – Ты им не воспользовался. Теперь пеняй на себя.
Одноглазый понуро, как человек, лишившийся последней надежды, полез вслед за Лейтенантом по трапу. Он потерял брата, а теперь был вынужден находиться рядом с его убийцей, не в силах отомстить.
Своих людей мы отыскали на главной палубе среди куч барахла. Заметив нас, сержанты стали пробираться навстречу.
Появился посланник. Я уставился на него, потому что впервые увидел его стоящим. Он оказался коротышкой. Я на мгновение даже засомневался, мужчина ли он, потому что, судя по его голосам, нередко создавалось противоположное впечатление.
Он осмотрел нас с той пристальностью, которая подсказывала, что он – или она – читает наши души. Один из его офицеров попросил Капитана построить наших людей, насколько это возможно на переполненной палубе. Экипаж корабля уже перебирался в центральные кубрики, расположенные над открытым трюмом, тянущимся от носа почти до кормы и от уровня верхней палубы до нижнего ряда весел. Снизу доносилось позвякивание, постукивание и бормотание разбуженных моряков.
Посланник пошел вдоль нашего строя. Он останавливался возле каждого солдата и прикалывал ему на грудь значок с копией эмблемы, украшающей парус корабля. Дело шло медленно, и корабль лег на курс задолго до того, как он закончил.
Чем ближе подходил посланник, тем больше дрожал Одноглазый. Когда тот приколол ему значок, Одноглазый едва не потерял сознание. Я недоумевал. Из‑за чего такие эмоции?
Я тоже нервничал, когда подошла моя очередь, но, по крайней мере, не боялся. Когда тонкие, затянутые в перчатку пальцы прикрепили к моей куртке значок, я опустил взгляд и увидел изящно выгравированный на черном фоне серебряный череп, заключенный в серебряный круг. Довольно дорогое украшение, хотя и мрачноватое. Не будь Одноглазый настолько испуган, я подумал бы, что он сейчас прикидывает, за какую сумму значок можно заложить ростовщику.
Значок показался мне знакомым, причем я не имел в виду изображение на парусе, которое посчитал за показуху и о котором сразу позабыл. Может, я читал где‑то о такой эмблеме? Или слышал о ней?
– Приветствую тебя на службе у Госпожи, лекарь, – сказал посланник. Его голос сбивал с толку и не соответствовал моим ожиданиям – на сей раз это оказался голос молодой женщины, производящей впечатление на людей постарше.
Госпожа? Где же я встречал это слово, произнесенное со значением, словно титул богини? В мрачной старинной легенде…
Наполненный яростью, болью и отчаянием вой пронесся по кораблю. Вздрогнув, я вышел из строя и подошел к вентиляционной шахте.
У основания мачты в большой железной клетке сидела форвалака. В темноте казалось, будто она, бродя по клетке и пробуя каждый прут, слегка меняется. То она казалась женщиной лет тридцати атлетического сложения, то мгновение спустя принимала облик стоящего на задних лапах черного леопарда, грызущего железо. Я вспомнил, как посланник говорил, что монстр может ему пригодиться.
Я повернулся к нему. И вспомнил. Дьявольский молоток принялся забивать ледяные штыри мне в живот. Я понял, почему Одноглазый не хотел плыть за море. Древнее зло севера…
– А я думал, что вы умерли триста лет назад…
Посланник рассмеялся:
– Вы недостаточно хорошо знаете свою историю. Нас не уничтожили. Просто сковали цепями и заживо похоронили. – В его смехе прозвучала нотка истерики. – Сковали и похоронили, Костоправ, а потом дурак по имени Боманц нас освободил.
Я присел на корточки возле Одноглазого, уткнувшегося лицом в ладони.
Посланец, этот ужас, называемый в древних легендах Душеловом, дьявол страшнее дюжины форвалак, расхохотался безумным смехом. Моряки заухмылялись. Классная шутка – завербовать Черный Отряд на службу злу. Захватить великий город, а заодно и подтолкнуть разбойничков к преступлению. Воистину грандиозное надувательство.
– Расскажи мне все, Костоправ, – попросил Капитан, устраиваясь рядом со мной.
И я рассказал ему об эпохе Владычества, о Властелине и его Госпоже. Их власть простиралась на империю зла, не имевшую соперников даже в аду. Рассказал о Десяти Взятых (одним из которых был Душелов), десяти великих волшебниках и волшебницах, полубогах в своем могуществе, которых Властелин одолел и вынудил служить себе. Поведал о Белой Розе, женщине‑генерале, сумевшей победить империю, но у которой не хватило сил уничтожить Властелина, Госпожу и Десятерых. Она смогла лишь замуровать их где‑то на севере в заколдованном кургане.
– А теперь, выходит, они вновь ожили, – заключил я. – Они правят северной империей. Должно быть, Тамтам и Одноглазый подозревали… А мы поступили к ним на службу.
– Взятые, – процедил Капитан. – Как форвалака.
Тварь завизжала и бросилась на прутья клетки. Над туманной палубой пронесся смех Душелова.
– Взятые Взятыми, – согласился я. – Пакостное сравнение. – Чем больше старинных легенд всплывало у меня в памяти, тем сильнее меня колотила нервная дрожь.
Капитан вздохнул и уставился в туман, за которым нас ждала новая земля. Одноглазый не отрывал ненавидящего взгляда от твари в клетке. Я попытался увести его, он вырвался.
– Подожди, Костоправ. Мне нужно это обдумать.
– Что обдумать?
– Тамтама убила другая тварь. На этой нет шрамов от ран, которые мы нанесли.
Я медленно повернулся и посмотрел на посланника. Он вновь рассмеялся, глядя на нас.
Одноглазый ни о чем не догадался. А я ему ничего не сказал. Нам и так хватало неприятностей.

Глава вторая
Ворон

– Плавание из Берилла доказало мою правоту, – буркнул Одноглазый, оторвавшись от оловянной кружки. – Черному Отряду в море делать нечего. Эй, девка! Еще эля!
Он помахал кружкой, иначе служанка его не поняла бы – он отказался учить языки северян.
– Ты уже надрался, – заметил я.
– Какая проницательность. Вы заметили, господа? Костоправ, наш уважаемый знаток искусств духовных и медицинских, настолько сведущ в них, что заметил мою нетрезвость, – объявил он заплетающимся языком, то и дело рыгая, и обвел слушателей угрюмо‑серьезным взглядом, который по силам изобразить лишь пьяному.
Служанка принесла новый кувшин для него и бутылку для Молчуна, тоже готового принять новую порцию полюбившегося именно ему яда. Он пристрастился к кислому вину из Берилла, которое превосходно соответствовало его характеру. Деньги перешли из рук в руки.
За столом нас было семеро. Мы сидели опустив головы, потому что в заведении было полно моряков, а чужаков и иностранцев вроде нас всегда бьют в первую очередь, когда начинается драка. Если не принимать в расчет Одноглазого, мы предпочитали драться тогда, когда нам за это платят.
В уличную дверь просунулась уродливая физиономия Ростовщика. Он прищурился, глаза‑бусинки забегали по сторонам и отыскали нас.
Ростовщик. Его назвали так потому, что он обдирает Отряд как липку. Имя ему не нравится, но он сам говорит, что любое имя лучше прозвища, которым его одарили родители‑крестьяне: Сахарная Свекла.
– Эй! Да это же Сладкая Свеколка! – взревел Одноглазый. – Вали сюда, конфетка. Одноглазый угощает. Он слишком пьян, чтобы найти деньгам лучшее применение. – Одноглазый не соврал. Когда он трезв, то выцыганить у него монетку труднее, чем растянуть воротник из высохшей сыромятной кожи.
Ростовщик подмигнул и по привычке украдкой огляделся.
– Парни, вас зовет Капитан.
Мы переглянулись. Одноглазый притих. Последнее время мы почти не видели Капитана – он постоянно крутился среди шишек Имперской армии.
Ильмо и Лейтенант встали из‑за стола. Я последовал их примеру и направился к Ростовщику.
Нас остановил вопль хозяина. Служанка тут же бросилась к двери и заслонила выход. Из задней комнаты, сотрясая пол, вышел верзила с тупой рожей. В каждой похожей на окорок руке он держал внушительную узловатую дубину. Вид у него был почему‑то смущенный.
Одноглазый зарычал. Остальные посетители поднялись с мест, готовые ко всему, а моряки, почуяв драку, уже прикидывали, на чей стороне биться. Большинство из них выбрало не нас.
– Это еще что за хренотень? – гаркнул я.
– Прошу вас, господин, – сказала служанка. – Ваши друзья не заплатили за последнюю выпивку. – Она метнула в хозяина злобный взгляд.
– Черта лысого они не заплатили. – В этом заведении полагалось расплачиваться сразу, когда приносят заказ. Я взглянул на Лейтенанта. Он кивнул. Перевел взгляд на хозяина, почуял его жадность. Хозяин решил, что мы настолько пьяны, что заплатим дважды.
– Ты, Одноглазый, сам выбрал это воровское логово, – заметил Ильмо, – тебе и крутить им хвост.
Сказано – сделано. Одноглазый завизжал, как боров на бойне, и…
Из‑под нашего стола выскочил четырехрукий комок уродства размером с шимпанзе. Сперва он метнулся к служанке возле двери и украсил ее бедро отметинами от клыков, потом вскарабкался на гору мускулов с дубинками в руках. Мужик и ахнуть не успел, как уже истекал кровью из десятка ран.
Миску с фруктами на столе в центре комнаты окутал черный туман. Через секунду он рассеялся, а из миски, извиваясь, поползли ядовитые змеи.
У хозяина отвисла челюсть, а из разинутого рта тут же посыпались жуки‑скарабеи.
Пока все стояли на ушах, мы спокойно вышли на улицу. Одноглазый еще несколько кварталов вопил и хихикал.

Капитан пялился на нас, а мы стояли перед его столом, опираясь друг на друга. Одноглазый все еще страдал приступами хихиканья, и даже Лейтенант был не в силах сохранять на лице невозмутимость.
– Они пьяны, – сказал Капитан.
– Пьяны, – согласился Одноглазый. – Мы неоспоримо, несомненно и в стельку пьяны.
Лейтенант ткнул его в бок:
– Садитесь. И попытайтесь вести себя пристойно, пока вы здесь.
«Здесь» означало роскошное заведение на открытом воздухе, по уровню на несколько миль выше нашего предыдущего порта приписки. Тут даже у шлюх имелись титулы. Растения и фокусы ландшафта разделяли сад на полууединенные участки. Имелись здесь и пруды, и легкие домики, и мощеные дорожки, и ошеломляющий аромат цветов, разлитый в воздухе.
– Чересчур роскошно для нас, – заметил я.
– По какому поводу гуляем? – поинтересовался Лейтенант, пока остальные рассаживались.
Капитан сидел во главе огромного каменного стола – вокруг него могли запросто рассесться человек двадцать.
– Мы гости. И ведите себя соответственно.
Он поиграл приколотым возле сердца значком, удостоверяющим, что его владелец находится под защитой Душелова. Каждый из нас имел такой же, но мы редко их носили. Жест Капитана намекал на то, что нам следует исправить эту оплошность.
– Мы гости одного из Взятых? – уточнил я, борясь с действием выпитого эля. Подобное событие следует занести в Анналы.
– Нет. Значки тут носят в знак уважения к дому. – Капитан повел рукой.
Все вокруг носили значки, обозначающие принадлежность к тому или иному из Взятых. Несколько из них я распознал. Ревун. Крадущийся в Ночи. Зовущий Бурю. Хромой.
– Наш хозяин желает поступить в Отряд.
– Он хочет записаться в Черный Отряд? – переспросил Одноглазый. – У него с головой все в порядке? – С тех пор, как мы взяли нового рекрута, прошло уже несколько лет.
Капитан пожал плечами и улыбнулся:
– Давным‑давно этого пожелал даже некий шаман.
– И с тех пор он об этом жалеет, – буркнул Одноглазый.
– Почему же он до сих пор здесь? – спросил я.
Одноглазый промолчал. Отряд покидают только ногами вперед. Для всех нас он дом родной.
– Каков он из себя? – поинтересовался Лейтенант. Капитан закрыл глаза.
– Необычный. Он может стать для нас ценным приобретением. Мне он понравился. Впрочем, судите сами. Вот он.
Капитан указал пальцем на обозревающего сад человека.
На нем была серая одежда, поношенная и заплатанная. Не очень высок, худощавый и смуглый. Красив какой‑то мрачной красотой. На вид немного моложе тридцати. Не очень‑то вдохновляет…
Нет, я не прав. Со второго взгляда начинаешь замечать нечто разительное. Напряженность, внешнюю невозмутимость, что‑то еле уловимое в позе. Роскошь сада его не запугала.
Проходящие мимо бросали на него взгляд и морщились. Они замечали не человека, а лохмотья, и не скрывали отвращения. Мало того, что сюда пропустили нас, так теперь еще и этого голодранца.
К нему уже шел служитель в роскошных одеяниях, намереваясь показать ему выход из сада, куда тот вошел явно по ошибке.
Незнакомец направился к нам, миновав служителя с таким видом, будто того не существовало. В его движениях была заметна некоторая угловатость и напряженность, свидетельствующие о том, что он оправляется после недавно полученных ранений.
– Капитан?
– Добрый день. Присаживайтесь.
От группы старших офицеров и стройных молодых женщин отделился тучный штабной генерал, сделал несколько шагов в нашу сторону, замер. Его одолевало искушение объявить о своих предрассудках.
Я узнал его. Лорд Джалена. Выше можно подняться, лишь став одним из Десяти Взятых. Лицо генерала налилось кровью. Если Капитан его и заметил, то не подал виду.
– Господа, это… Ворон. Он хочет присоединиться к нам. Ворон – не настоящее его имя, но это не имеет значения. Вы все тоже в свое время солгали. Можете представиться и задавать вопросы.
Было в этом Вороне нечто странное. Очевидно, мы были именно его гостями. Манерами он не напоминал уличного нищего, но выглядел так, словно истоптал немало пыльных дорог.
К нашему столу, тяжело дыша, подошел лорд Джалена. Таких свиней, как он, я с удовольствием подверг хотя бы половине муштры, которой они истязают своих солдат. Лорд, нахмурившись, посмотрел на Капитана.
– Сударь, – пропыхтел он, натужно втягивая воздух. – Ваши связи таковы, что мы не можем отрицать ваше  право находиться здесь, но… Сад предназначен для утонченных персон. Так было двести лет. Мы не можем допустить…
Капитан снизошел до загадочной улыбки и негромко ответил:
– Я здесь гость, милорд. Если вам не нравится мое общество, жалуйтесь моему хозяину. – Он указал на Ворона.
Джалена сделал полуоборот направо.
– Сударь… – Его глаза и рот стали круглыми. – Ты!
Ворон уставился на Джалену. Ни один его мускул не дрогнул. Ни одна ресничка не шелохнулась. Со щек толстяка сошла краска. Он бросил почти умоляющий взгляд на своих спутников, вновь посмотрел на Ворона и повернулся к Капитану. Его губы шевелились, но произнести хотя бы слово он не смог.
Капитан протянул Ворону руку. Тот взял значок Душелова и прицепил его себе на грудь.
Джалена еще больше побледнел и попятился.
– Кажется, вы знакомы, – заметил Капитан.
– Он думал, что я умер.
Джалена вернулся к своим, что‑то возбужденно сказал и вытянул руку. Побледневшие мужчины посмотрели в нашу сторону. После короткого спора вся компания покинула сад.
Ворон не стал ничего объяснять, а вместо этого спросил:
– Не перейти ли нам к делу?
– Не хочешь просветить нас, что произошло? – Голос Капитана был опасно вкрадчив.
– Нет.
– Подумай еще раз. Твое присутствие может навлечь опасность на весь Отряд.
– Не навлечет. Это личное дело. И я не притащу его следом за собой.
Капитан обдумал его слова. Он не из тех, кто копается в прошлом своих подчиненных. Без причины. Сейчас он решил, что причина имеется.
– И как же ты можешь этого избежать? Ведь ты, очевидно, кое‑что значишь для лорда Джалены.
– Не для Джалены. Для его приятелей. Это старая история. Я все улажу до того, как присоединюсь к вам. Чтобы закрыть дело, потребуется смерть пятерых.
Прозвучало интересно. Ах, этот аромат тайны, темных делишек и мести. Плоть для захватывающего рассказа.
– Меня зовут Костоправ. У тебя есть какие‑то особые причины, чтобы не делиться этой историей с нами?
Ворон посмотрел мне в лицо, с явным усилием сохраняя невозмутимость:
– Она личная, очень старая и позорная. Я не желаю о ней говорить.
– В таком случае я не могу голосовать «за», – сказал Одноглазый.
Двое мужчин и женщина прошли мимо нас по мощеной дорожке и остановились, разглядывая то место, где недавно находилась компания лорда Джалены. Опоздавшие? Вид у них был удивленный, они начали переговариваться между собой.
Ильмо поддержал Одноглазого. Такое же решение принял и Лейтенант.
– А ты, Костоправ? – спросил Капитан.
Я проголосовал «за», потому что почуял тайну и не хотел ее упускать. Капитан обратился к Ворону.
– Мне известна часть твоей истории. Поэтому я поддерживаю Одноглазого. Ради блага Отряда. Мне хотелось бы тебя принять, но… Попробуй уладить свои проблемы до нашего ухода.
Опоздавшие направились в нашу сторону – презрительно задрав носы, но все же намереваясь узнать, что произошло с теми, кто их приглашал.
– Когда вы уходите? – спросил Ворон. – Сколько у меня времени?
– Завтра. На рассвете.
– Что? – изумился я.
– Помолчи‑ка, – перебил меня Одноглазый. – И в самом деле, как так получилось?
Даже Лейтенант, никогда не критиковавший приказы, сказал:
– Предполагалось, что нам дадут пару недель на отдых.
Он отыскал здесь себе подружку – первую за все время, что я его знаю. Капитан пожал плечами:
– Мы нужны им на севере. Мятежник по имени Загребущий выбил Хромого из крепости в Сделке.
Опоздавшие приблизились к нам, один из мужчин спросил:
– Что стало с компанией, собравшейся в Камелиевом гроте?
Его голос прозвучал визгливо и немного гнусаво. У меня на руках поднялись волоски. Говорящий источал высокомерие и презрение. Я не слышал подобного обращения с того дня, как вступил в Отряд. Люди в Берилле никогда не говорили с нами таким тоном.
В Опале еще не знают Черный Отряд, напомнил я себе. Пока.
Голос поразил Ворона, словно удар молотом по макушке. Он окаменел. На мгновение его глаза превратились в лед. Потом уголки его губ шевельнулись улыбкой – такой зловещей улыбки мне видеть не доводилось.
– Теперь я понял, почему у Джалены внезапно началось несварение желудка, – прошептал Капитан.
Мы сидели неподвижно, замороженные смертельной угрозой. Ворон медленно поднялся, одновременно оборачиваясь. Подошедшая троица увидела его лицо.
Визгливый поперхнулся. Стоящий рядом с ним мужчина затрясся. Женщина открыла рот, но не смогла выдавить ни слова.
Я так и не понял, как в руке Ворона оказался нож, – все произошло почти мгновенно. Из перерезанного горла визгливого хлынула кровь. Его приятель рухнул, пораженный сталью в сердце. А Ворон стиснул левой рукой горло женщины.
– Нет. Пожалуйста, – прошептала она. Пощады она не ожидала.
Ворон стиснул пальцы, заставив ее рухнуть на колени. Ее лицо стало пунцовым от прилива крови, изо рта вывалился язык. Женщина сжала запястье Ворона, содрогнулась. Тот поднял ее и смотрел ей в глаза, пока они не закатились. Женщина обмякла, вновь вздрогнула и умерла.
Ворон отдернул руку и уставился на свои трясущиеся пальцы. Его лицо исказилось, тело била нервная дрожь.
– Костоправ! – гаркнул Капитан. – Ты, кажется, называешь себя лекарем?
– Угу.
Окружающие начали реагировать, люди в саду не сводили с нас глаз. Я проверил пульс визгливого, потом его приятеля. Оба мертвы. Затем повернулся к женщине.
Ворон опустился на колени, взял ее за левую руку. Его глаза блестели от слез. Он снял золотое обручальное кольцо, сунул себе в карман. Больше он ничего не взял, хотя драгоценностей у женщины хватило бы на целое состояние.
Мы встретились взглядами. Его глаза вновь превратились в лед, и я не осмелился произнести свою догадку вслух.
– Не хочу показаться паникером, – проворчал Одноглазый, – но почему мы до сих пор здесь торчим?
– Прекрасная мысль, – подхватил Ильмо и сразу же воплотил ее в жизнь.
– Пошевеливайся! – рявкнул на меня Капитан и схватил Ворона за руку. Я пристроился за ними.
– До рассвета я улажу все свои дела, – сказал на ходу Ворон. Капитан на мгновение обернулся.
– Угу, – только и бросил он.
Я тоже так подумал.
Но мы уйдем из Опала без Ворона.

В эту ночь Капитан получил несколько записок с угрозами.
– Эти трое, наверное, были местными шишками, – прокомментировал он.
– Они носили значки Хромого, – добавил я. – Кстати, что тебе известно о Вороне? Кто он такой?
– Человек, не ужившийся с Хромым. Его подло обманули и бросили, посчитав убитым.
– А о той женщине он скромно умолчал?
Капитан пожал плечами. Я принял его жест за подтверждение.
– Готов поспорить, что она была его женой. Возможно, предала его.
Предательства здесь – дело обычное. Равно как и заговоры, убийства и неприкрытая борьба за власть. Все прелести декадентства. Госпожа в эту мышиную возню не вмешивается. Наверное, она ее развлекает.
Совершая марш на север, мы все больше приближались к сердцу империи. С каждым днем страна становилась все более унылой, а местные жители – все более угрюмыми, мрачными и хмурыми. Счастливыми эти земли не назовешь.
Настал день, когда нам пришлось объезжать саму душу этой империи – Башню в Чарах, построенную Госпожой после воскрешения. Нас сопровождал эскорт настороженных кавалеристов, не позволяющий приближаться к Башне меньше чем на три мили, но она виднелась над горизонтом даже с такого расстояния – массивный куб из темного камня высотой не менее пятисот футов.
Я разглядывал башню весь день. Как выглядит наша хозяйка? Увижу ли я ее когда‑нибудь? Она интриговала меня. В тот же день вечером я взял перо и попытался описать ее, но моя писанина в конечном итоге опошлилась до романтической фантазии.
На следующий день нас отыскал бледнолицый всадник, скакавший на юг в поисках нашего Отряда. Судя по значку, он служил Хромому. Дозорные привели его к Лейтенанту.
– Вы, халявщики, здесь прохлаждаетесь, а вас ждут под Форсбергом! Кончайте валять дурака, и вперед!
Лейтенант – человек спокойный, привыкший из‑за своего звания к уважению. Он настолько опешил, что промолчал. Курьер стал еще более агрессивным. Наконец Лейтенант спросил:
– Какое у тебя звание?
– Капрал‑курьер Хромого. Советую вам поторопиться, приятель. Хромой не поднимает шума из‑за ерунды.
В нашем Отряде Лейтенант следит за дисциплиной и определяет наказания. Это бремя он сам снял с Капитана. Он справедлив и никогда не перегибает палку.
– Сержант! – рявкнул он, обращаясь к Ильмо. – Ты мне нужен.
Лейтенант был зол. Обычно лишь Капитан называет Ильмо сержантом.
Ильмо, ехавший рядом с Капитаном, пустил коня рысью вдоль нашей колонны. Капитан последовал за ним.
– Какие будут приказы? – спросил Ильмо.
Лейтенант остановил Отряд.
– Вбейте в этого крестьянина немного уважения.
– Есть. Масло и Сапожник – выполняйте.
– Двадцати плетей ему хватит.
– Есть двадцать плетей.
– Да вы что себе позволяете? Никакой вонючий наемник не посмеет…
– Лейтенант, – оборвал курьера Капитан, – по‑моему, он заслужил еще десять плетей.
– Согласен. Ильмо!
– Есть тридцать плетей, Лейтенант.
Ильмо выбросил вперед руку. Курьер мешком свалился с седла. Масло и Сапожник подхватили его, подтащили к придорожной изгороди и прислонили к ней, затем Сапожник разорвал на спине курьера рубашку.
Ильмо принялся работать ездовой плетью Лейтенанта. Он не особенно усердствовал, потому что бил, не вымещая злобу, а лишь доводя нужную мысль до ума тех, кто считал Черный Отряд чем‑то второсортным.
Когда Ильмо закончил, я подошел к курьеру, прихватив сумку.
– Попробуй расслабиться, парень. Я врач. Промою тебе спину и забинтую. – Я похлопал его по щеке. – Для северянина ты держался весьма неплохо.
Когда я обработал курьеру спину, Ильмо протянул ему новую рубашку, а я, дав парню несколько медицинских советов, под конец посоветовал:
– Доложи о себе Капитану так, словно ничего не произошло. – Я показал ему Капитана: – Давай, валяй.
Как выяснилось, наш приятель Ворон успел‑таки к нам присоединиться и теперь наблюдал за происходящим, сидя на взмыленной и покрытой пылью чалой кобыле.
Курьер прислушался к моему совету.
– Передай Хромому, – ответил Капитан, – что я веду отряд с той скоростью, с какой могу. И я не стану гнать людей вперед, иначе у них не останется сил сражаться.
– Да, капитан. Я все ему передам, капитан. – Курьер неуклюже забрался в седло. Он хорошо скрывал свои чувства.
– Хромой тебе за это сердце вырежет, – заметил Ворон.
– На его неудовольствие мне наплевать, – заметил Капитан. – А я думал, ты присоединишься к нам, прежде чем мы выйдем из Опала.
– Я замешкался, сводя счеты. Одного вообще в городе не оказалось. Другого предупредил лорд Джалена. У меня ушло три дня, чтобы его отыскать.
– Того, которого не оказалось в городе?
– Я решил вместо этого догнать вас.
Ответ не удовлетворил Капитана, но он зашел с другой стороны:
– Я не могу разрешить тебе присоединиться к нам до тех пор, пока у тебя остаются интересы на стороне.
– Я выбросил их из головы. Самый важный долг я уже заплатил.
Он имел в виду женщину – я пяткой это чуял. Капитан хмуро взглянул на Ворона:
– Ладно. Езжай со взводом Ильмо.
– Спасибо… господин капитан.
Я удивился. Ворон не из тех, кто привык называть кого‑либо «господин».

Отряд продолжал марш на север: миновал Вяз, углубился в провинцию Клин, проехал Розы и отправился дальше на север, в Форсберг. Эта провинция, некогда бывшая королевством, ныне стала полем кровавой схватки.
Город Весло расположен у северных границ Форсберга, а чуть выше, в лесах, находится Курганье, где Госпожа и ее любовник Властелин были похоронены четыре столетия назад. Дурацкие магические исследования колдунов из Весла пробудили Госпожу и Десять Взятых от темных снов. Теперь одолеваемые виной потомки тех колдунов сражались с Госпожой.
Южный Форсберг остался обманчиво мирным. Крестьяне приветствовали нас без особого восторга, но деньги брали охотно.
– Для них в диковинку, что солдаты Госпожи платят, – сказал Ворон. – Обычно они попросту хватают все, что им понравится.
Капитан хмыкнул. Мы бы и сами так поступали, если бы не получили от Душелова указания вести себя вежливо. Перед отъездом он щедро наполнил казну Отряда. Капитан не возражал. К чему зря заводить врагов?
Мы ехали уже два месяца. За спиной осталась тысяча миль, и мы все выдохлись. Капитан решил предоставить Отряду отдых на границе зоны боев. Возможно, у него появились сомнения насчет службы Госпоже.
Как бы то ни было, зачем гоняться за неприятностями? Особенно если плата не меняется, сражаешься ты или нет.
Капитан завел нас в лес. Пока мы разбивали лагерь, он разговаривал с Вороном. Я наблюдал за ними.
Любопытно. Их начинает что‑то связывать. Я не мог понять, что именно, поскольку недостаточно знал о каждом из них. Просто Ворон стал новой загадкой, а Капитан – старой.
За все годы, проведенные рядом с Капитаном, я почти ничего про него не узнал. Так, намек там, намек здесь, приправленные домыслами.
Капитан родился в одном из Самоцветных городов. Он был профессиональным солдатом. Что‑то перевернуло его личную жизнь. Вероятно, женщина. Он наплевал на контракт и на титулы и стал бродягой, а через некоторое время связался с нашей компанией духовных изгнанников.
У каждого из нас есть свое прошлое. Подозреваю, что мы окутываем его туманом вовсе не потому, что прячемся от него, а потому что думаем, будто станем выглядеть более романтично, если начнем многозначительно поднимать глаза и тонко намекать на прекрасных женщин, с которыми навсегда расстались. Те из нас, чьи истории я сумел раскопать, бежали от закона, а не от трагической любви.
Но Капитан и Ворон, очевидно, нашли друг в друге родственные души.
Мы разбили лагерь, выставили дозорных и устроились на отдых. Хотя в стране шла война, ни одна из противоборствующих сторон не сумела нас быстро заметить.

* * *

Молчун, желая повысить бдительность наших часовых, пустил в ход свои способности и обнаружил замаскировавшихся шпионов, сумевших пересечь внешнюю линию наших пикетов. Он предупредил Одноглазого, а тот доложил Капитану.
Капитан вызвал меня, Одноглазого, Гоблина и нескольких других, потом разложил карту на пне, до этого служившем карточным столом.
– Где они?
– Двое здесь. Еще двое тут. И один здесь.
– Пошлите кого‑нибудь к нашим часовым с приказом незаметно вернуться в лагерь. Мы отсюда сматываемся – тоже незаметно. Гоблин. Где Гоблин? Передайте Гоблину, чтобы держал свои иллюзии наготове. – Капитан решил ни во что не ввязываться. На мой взгляд, похвальное решение.
– Где Ворон? – спросил он через несколько минут.
– Кажется, пошел ловить шпионов, – ответил я.
– Что? Он что, идиот? – Его лицо потемнело. – А тебе что надо?
Гоблин пискнул, как придавленная каблуком крыса. Голосок у него на диво писклявый, а гнев Капитана сделал его и вовсе похожим на писк птенчика.
– Ты меня вызывал.
Капитан ходил по кругу, топоча ногами, рыча и хмурясь. Обладай он талантом Гоблина или Одноглазого, из его ушей наверняка валил бы дым.
Я подмигнул Гоблину, тот расплылся в улыбке и стал похож на большую жабу. Грозный танец войны в исполнении Капитана был лишь предупреждением, чтобы его не беспокоили по пустякам. Капитан шуршал картами. Капитан метал мрачные взгляды. Наконец он резко обернулся ко мне:
– Мне это не нравится. Это ты его подговорил?
– Нет. – Я не пытаюсь творить историю Отряда. Я лишь записываю ее.
Тут показался Ворон. Он бросил к ногам Капитана тело и продемонстрировал связку жутких трофеев.
– Это что за чертовщина?
– Большие пальцы. В здешних краях считают, что они приносят удачу.
Капитан аж позеленел.
– А тело для чего?
– Суньте его пятками в костер и немного подержите. Враги не станут терять времени на размышления о том, как мы догадались, что они рядом.

Одноглазый, Гоблин и Молчун окутали Отряд чарами. Мы выскользнули из леса, словно скользкая рыба из рук неуклюжего рыбака. Выслеживавший нас вражеский батальон ничего не заметил. Мы двинулись прямиком на север. Капитан намеревался отыскать Хромого.
Под вечер Одноглазый затянул походную песню. Гоблин протестующе пискнул. Одноглазый ухмыльнулся и запел громче.
– Он подменил слова! – заверещал Гоблин.
Солдаты заулыбались, предвкушая развлечение. Гоблин и Одноглазый враждуют уже десятки лет. Подзуживать всегда начинает Одноглазый, а Гоблин иногда бывает чувствительным, как свежий ожог. Следить за их перепалкой – одно удовольствие.
На сей раз Гоблин не поддался на провокацию и проигнорировал Одноглазого. Черный коротышка почувствовал себя оскорбленным и запел еще громче. Мы ожидали фейерверка, а кончилось все скукой. Поняв, что старался зря, Одноглазый обиженно надулся.
Чуть позднее Гоблин шепнул мне:
– Держи ушки на макушке, Костоправ. Места тут незнакомые. Всякое может случиться. – Он хихикнул.
На бедро кобылы Одноглазого опустился овод. Животное заржало и взбрыкнуло. Сонный Одноглазый перекатился через хвост. Солдаты давились от смеха. Коротышка‑колдун поднялся, стряхивая с себя пыль старой потрепанной шляпой, и в сердцах треснул кобылу свободной рукой, угодив ей в лоб. Потом он долго приплясывал, стонал и дул на разбитые костяшки пальцев.
В награду от зрителей он получил хор восторженных воплей. Гоблин скромно ухмылялся.
Вскоре Одноглазый задремал вновь. Этому фокусу легко научиться, проехав в седле достаточно утомительных миль. На его плечо уселась птица. Одноглазый фыркнул и замахнулся… Птица улетела, оставив на его куртке огромное и вонючее красное пятно. Одноглазый взвыл и принялся швыряться чем попало, а стаскивая с себя куртку, ухитрился ее порвать.
Мы вновь расхохотались. Гоблин выглядел невинным, словно девственница. Одноглазый хмурился и ворчал, но все еще не врубался.
До него начало доходить, в чем дело, когда, въехав на вершину холма, мы увидели группу пигмеев размером с обезьянку, азартно целующих идола в виде лошадиной задницы. Каждый пигмей являл собой миниатюрную копию Одноглазого.
Маленький колдун метнул в Гоблина убийственный взгляд. Тот невинно пожал плечами – мол, я здесь при чем?
– Очко в пользу Гоблина, – рассудил я.
– Берегись, Костоправ, – прорычал Одноглазый. – Иначе будешь целовать меня прямо сюда. – И он похлопал себя по заднице.
– После дождичка в четверг.
Да, он более опытный колдун, чем Гоблин или Молчун, но все же не столь опытный, каким себя выставляет. Если бы он мог выполнить хотя бы половину своих угроз, то превратился бы в опасность для Взятых. Молчун последовательнее его, а Гоблин более изобретателен.
Теперь Одноглазый несколько ночей не сомкнет глаз, изобретая способы расквитаться с Гоблином за то, что тот утер ему нос. Для меня остается загадкой, почему они до сих пор не убили друг друга.

Отыскать Хромого оказалось труднее, чем этого пожелать. Мы шли по его следу до леса, где отыскали заброшенные земляные укрепления и множество тел мятежников. Из леса мы спустились в широкую долину, прорезанную искрящимся на солнце ручьем.
– Что за чертовщина? – спросил я Гоблина. – Странно…
Весь луг был усеян приземистыми, широкими и черными бугорками. Повсюду лежали тела.
– Одна из причин, по которым боятся Взятых. Смертоносные заклинания. Из‑за их жара вспучилась земля.
Я остановился и осмотрел один из бугорков.
Черный круг словно провели циркулем – его граница была четкой, как нарисованная пером. На почерневшей земле лежали обугленные скелеты. Мечи и наконечники копий походили на слишком долго пролежавшие на солнце куски воска. Я заметил, что Одноглазый не в силах оторваться от жуткого зрелища.
– Когда ты сумеешь это повторить, я стану тебя бояться.
– Если я такое сумею, то стану бояться сам себя.
Другой круг оказался точной копией первого. Ворон остановил лошадь рядом со мной.
– Работа Хромого. Я такое уже видел.
Я почуял перемену ветра. А вдруг Ворон сейчас в подходящем настроении?
– Когда это было?
Ворон проигнорировал мой вопрос. Нет, он так и не вылезет из своей раковины. При встречах он даже здоровается не всякий раз, так стоит ли надеяться, что он расскажет, кто он такой и кем был.
Холодный человек. Ужасы долины его совсем не тронули.
– Хромой проиграл это сражение, – решил Капитан. – Теперь он бежит.
– Будем и дальше следовать за ним? – спросил Лейтенант.
– Эта страна нам незнакома. Здесь гораздо опаснее действовать в одиночку.
Мы ехали по следу насилия, полосе уничтожения. Вокруг расстилались вытоптанные поля. Сожженные деревни. Мертвые люди, зарезанные животные. Отравленные колодцы. Хромой оставлял за собой только смерть и опустошение.
Нам было приказано помочь удержать Форсберг. Присоединяться к Хромому мы не были обязаны. Я вообще не хотел бы иметь с ним дела. Не хотел бы даже находиться с ним в одной провинции.
По мере того, как следы разрушений становились все более свежими, Ворон проявлял возбуждение и тревогу, погружался в себя, накапливая решимость, и все чаще прибегал к жесткому самоконтролю, за которым нередко скрывал свои чувства.
Когда я размышляю о характерах своих товарищей, мне часто хочется обладать одним небольшим талантом – умением заглянуть им в душу и сорвать покров с того темного и светлого, что ими движет. Но, быстро заглянув в джунгли собственной души, я благодарю небеса за то, что не могу этого сделать. Тот, кто едва выдерживает сражение с самим собой, не имеет права копаться в чужих душах.

Пузо, высланный в дозор, торопился нам навстречу, но мы и без него знали, что подобрались близко. Весь горизонт порос высокими косыми столбами дыма. Эта часть Форсберга оказалась плоской, равнинной и восхитительно зеленой, и столбы маслянистого дыма выглядели на фоне синего неба святотатством.
Ветра почти не было. День обещал стать очень жарким.
Пузо остановил коня возле Лейтенанта. Мы с Ильмо бросили обмениваться бородатыми байками и прислушались. Пузо показал на столб дыма:
– В деревне еще остались люди Хромого, Капитан.
– Ты с ними разговаривал?
– Нет. Башка решил, что вы этого не одобрили бы. Он ждет на околице.
– Сколько их там?
– Двадцать или двадцать пять. Пьяные и злые. Офицер оказался хуже своих солдат.
Лейтенант обернулся:
– А, Ильмо. Сегодня тебе повезло. Возьми десять человек и езжай следом за Пузом. Осмотрись в деревне.
– Проклятье, – процедил Ильмо. Он хороший солдат, но жаркая весна сделала его ленивым. – Ладно. Масло, Молчун, Карапуз, Блондин, Козел, Ворон…
Я многозначительно кашлянул.
– Ты свихнулся, Костоправ. Ну, хорошо. – Он быстро посчитал на пальцах, назвал еще три имени. Мы построились рядом с колонной. Ильмо провел быструю проверку – убедиться, что мы не забыли прихватить головы. – Тронулись.
Мы пришпорили лошадей. Пузо привел нас в рощу, откуда открывался вид на разоренную деревню. Там нас ждали Башка и Поддатый.
– Есть изменения? – спросил Ильмо.
Поддатый, у которого сарказм в крови, ответил:
– Пожары догорают.
Мы посмотрели на деревню. От увиденного у меня стало выворачивать желудок. Зарезанный скот. Мертвые собаки и кошки. Искалеченные трупики детей.
– Нет, только не дети, – пробормотал я, даже не сознавая, что думаю вслух. – Ну почему опять дети?
Ильмо посмотрел на меня как‑то странно – не потому, что зрелище тронуло и его, а из‑за нехарактерного для меня сочувствия. Я видел много мертвецов, но не стал ему пояснять, что для меня существует большая разница между убийством взрослого и ребенка.
– Ильмо, я должен туда пойти.
– Не глупи, Костоправ. Что ты сможешь сделать?
– Если я смогу спасти хотя бы одного ребенка…
– Я пойду с ним, – заявил Ворон. В его руке появился нож. Должно быть, он обучился этому трюку у фокусника. Он показывает его, когда нервничает или сердится.
– Надеешься запугать двадцать пять человек?
Ворон пожал плечами.
– Костоправ верно сказал, Ильмо. Это необходимо сделать. Есть вещи, которые нельзя спускать.
– Тогда мы пойдем все, – сдался Ильмо. – И молитесь о том, что они не настолько пьяны, чтобы не отличать друзей от врагов.
Ворон пришпорил лошадь.
Деревня оказалась порядочного размера – до прихода Хромого в ней было две сотни домов. Половина уже сгорела или догорала. Тела убитых усеивали улицы, их незрячие глаза облепили мухи.
– Тут нет мужчин призывного возраста, – заметил я.
Я спешился и опустился на колени возле мальчика четырех‑пяти лет. Его череп был разбит, но ребенок еще дышал. Рядом со мной присел Ворон.
– Я бессилен, – признался я.
– Можешь окончить его мучения. – В глазах Ворона блеснули слезы. Слезы и гнев. – Такому нет оправдания. – Он подошел к трупу, лежащему в тени.
То был парнишка лет семнадцати в куртке рядового армии мятежников, и умер он сражаясь.
– Наверное, ему дали отпуск, – сказал Ворон. – И всю деревню защищал один мальчишка. – Он вынул из мертвых пальцев лук, согнул для пробы. – Хорошее дерево. Пара тысяч таких лукой способна наголову разгромить армию Хромого. – Он перебросил лук через плечо и прихватил колчан парнишки.
Я осмотрел еще двух детей, но им уже ничто не могло помочь. В сгоревшей хижине я заметил старуху, которая пыталась заслонить своим телом младенца. Тщетно.
Ворон источал отвращение.
– Твари, подобные Хромому, – процедил он, – создают себе двух врагов на месте каждого уничтоженного.
Я услышал где‑то впереди приглушенный плач, ругань и смех.
– Пойдем посмотрим, что там.
Возле хижины мы наткнулись на четверых мертвых солдат – работу парнишки.
– Хорошо стрелял, – заметил Ворон. – Дурак несчастный.
– Дурак?
– У него не хватило ума смыться. Может, и остальные не так пострадали бы. – Сила его эмоций удивила меня. Какое ему дело до парня, воевавшего не на нашей стороне? – Мертвые герои лишаются второго шанса отличиться.
Ага! Он проводит параллель с событиями из своего таинственного прошлого.
Ругань и плач обернулись сценой, которая показалась бы отвратительной любому, обладающему хотя бы каплей человечности.

Дюжина солдат стояла кругом, хохоча над своими грубыми шутками. Я вспомнил, как однажды видел суку, окруженную кобелями, которые не дрались, как обычно, за право к ней пристроиться, а работали по очереди. Они могли ее убить, если бы я не вмешался.
Мы с Вороном сели на лошадей, чтобы лучше видеть.
Жертвой солдат оказалась девочка лет девяти. Все ее тело покрывали рубцы от ударов плетью. До ужаса перепуганная, она тем не менее не издавала ни звука. Через секунду я понял – она была немая.
Война – дело жестокое, и участвуют в ней жестокие мужчины. Боги знают, что Черный Отряд – не херувимы. Но всему есть  пределы.
Рядом стоял старик, которого заставляли смотреть. Он‑то и ругался, и плакал.
Ворон всадил стрелу в солдата, что собирался залезть на девочку.
– Проклятье! – взревел Ильмо. – Ворон!
Солдаты повернулись к нам. Блеснуло оружие. Ворон выпустил вторую стрелу и свалил солдата, державшего старика. У людей Хромого сразу пропало желание сражаться.
– Блондин, – прошептал Ильмо, – беги к нашему Старику и передай, чтобы тащил свою задницу сюда.
Одному из солдат Хромого пришла в голову сходная идея, и он помчался прочь. Ворон позволил ему убежать. Капитану подадут задницу Ворона на блюдечке, но его это словно и не волновало.
– Эй, старик! Иди сюда с девочкой. И накинь на нее что‑нибудь.
Я не мог мысленно не аплодировать Ворону, но одновременно называл его глупцом.
Мы держались настороже и без приказов Ильмо, поскольку до боли ясно понимали, что крепко вляпались. «Поторопись, Блондин», – подумал я.
Их посланник добежал до своего командира быстрее – тот, пошатываясь, уже приближался к нам. Пузо оказался прав, он был хуже своих людей.
Старик и девочка вцепились в стремена лошади Ворона. Приглядевшись к нашим значкам, старик нахмурился. Ильмо послал свою лошадь вперед, указав мне перед этим на Ворона. Я кивнул.
Пьяный офицер остановился перед Ильмо, осоловелые глаза пробежались по нашим лицам. Кажется, мы произвели на него впечатление. Мы закалились от суровой работы и выглядели соответственно.
– Ты! – внезапно пискнул он, увидев Ворона, – в точности, как в свое время визгливый в Опале, – потом развернулся и побежал.
– Стой, Лейн! – загремел Ворон. – Веди себя как мужчина, трусливый ворюга! – И выхватил из колчана стрелу.
Ильмо перерезал ему тетиву.
Лейн остановился, но благодарности не высказал. Он изрыгал проклятия и долго перечислял все ужасные пытки, которым нас подвергнет его патрон.
Я наблюдал за Вороном.
Он смотрел на Ильмо с холодной яростью. Ильмо выдерживал его взгляд, даже не моргая. Он тоже был крутым парнем.
Ворон исполнил трюк с ножом, но я постучал по его лезвию острием меча. Ворон беззлобно выругался, сверкнул глазами и остыл.
– Ты не забыл, что твоя прежняя жизнь осталась в прошлом? – напомнил Ильмо.
Ворон резко кивнул:
– Это труднее, чем я думал. – Его плечи поникли. – Беги, Лейн. Ты слишком ничтожен, чтобы тебя убивать.
За спиной послышался стук копыт – к нам ехал Капитан.
Мелкий прихвостень Хромого сразу напыжился и принялся кривляться, словно собирающийся прыгнуть кот. Ильмо взглянул на него поверх вытянутого меча. Тот понял намек.
– Мне так и так не стоило горячиться, – пробормотал Ворон. – Он всего лишь мальчик на побегушках.
Я задал Ворону уточняющий вопрос, но получил в ответ лишь притворно‑равнодушный взгляд.
– Что за чертовщина тут происходит? – загремел Капитан. Ильмо начал коротко докладывать, но его перебил Ворон:
– Этот пьяница – один из шакалов Зуада. Я хотел его убить. Ильмо и Костоправ меня остановили.
Зуад? Где я слышал это имя? Оно связано с Хромым. Полковник Зуад. Злодей номер один в армии Хромого. Кроме всего прочего, их связывает политика. Мне удалось пару раз подслушать это имя в разговорах Ворона и Капитана. Неужели Зуад – пятая на очереди жертва Ворона? В таком случае в несчастьях Ворона, должно быть, виноват сам Хромой.
Все любопытнее и любопытнее. А также страшнее и страшнее. Хромой не из тех, с кем стоит ссориться.
– Я требую, чтобы этого человека арестовали! – крикнул офицер Хромого. Капитан посмотрел ему в глаза. – Он убил двух моих людей.
Тела лежали у всех на виду. Ворон промолчал. Обычно молчаливый Ильмо не выдержал:
– Они насиловали ребенка. Так они себе представляли умиротворение.
Капитан пристально смотрел на офицера. Тот покраснел. Даже отъявленному злодею станет стыдно, если его застукают на месте преступления, а он не в силах оправдаться.
– Костоправ! – рявкнул Капитан.
– Мы нашли одного мертвого мятежника. Все указывает на то, что изнасилование произошло раньше, чем его обнаружили солдаты Лейна.
– Жители деревни – подданные Госпожи? – спросил Капитан у забулдыги. – И находятся под ее защитой?
Его слова можно было оспорить в суде, но в данный момент они сработали. Пьяный офицер не стал оправдываться и признал свою моральную вину.
– Ты мне отвратителен. – Капитан говорил вкрадчивым, опасным голосом. – Убирайся отсюда. И никогда мне не попадайся, иначе я отдам тебя на милость моих друзей.
Пошатываясь, пьяный офицер побрел прочь. Капитан повернулся к Ворону:
– Ты, дурак набитый, ты хотя бы понимаешь, что натворил?
– Наверное, лучше вас всех, – устало ответил Ворон. – Но я сделаю это снова.
– А ты еще не задумывался, почему мы приехали вытаскивать тебя из дерьма? – Капитан сменил тему. – Что ты собираешься делать с этими людьми, благородный спаситель?
Об этом Ворон подумать не успел. Таинственные для нас события его прошлого приучили его жить только сегодняшним днем. О будущем он не думал.
– Теперь я за них отвечаю, так, что ли?

Капитан бросил попытки догнать Хромого. Теперь действия в одиночку казались меньшим злом.
Последствия начались четыре дня спустя.
Мы только что завершили наше первое значительное сражение, разгромив отряд мятежников, вдвое превосходящий нас по численности. Это не составило труда – против нас сражались зеленые новобранцы, к тому же нам помогали колдуны. Мало кому из противников удалось бежать.
Поле боя осталось за нами. Солдаты обирали мертвецов. Ильмо, я, Капитан и несколько других удовлетворенно наблюдали. Одноглазый и Гоблин отмечали победу по‑своему, заставляя покойников произносить ехидные словечки в адрес соперника.
Неожиданно Гоблин оцепенел. Его глаза закатились, из горла вырвался вой, становящийся все тоньше и тоньше. Он рухнул на землю.
Одноглазый, опередив меня на шаг, принялся похлопывать Гоблина по щекам. Его привычная враждебность к Гоблину мгновенно исчезла.
– Освободите мне место! – рявкнул я.
Гоблин очнулся быстро – я успел лишь пощупать его пульс.
– Душелов, – пробормотал он. – Я был с ним в контакте.
В тот момент я был счастлив, что не обладаю талантами Гоблина. На мой взгляд, пустить кого‑нибудь из Взятых себе в голову куда хуже, чем подвергнуться изнасилованию.
– Капитан! – крикнул я, не отходя от Гоблина. – Душелов.
Капитан тут же подбежал. Обычно он бегает только в бою.
– В чем дело?
Гоблин вздохнул и открыл глаза.
– Он уже ушел. – Кожа Гоблина блестела от пота, волосы слиплись. Он был бледен и начал дрожать.
– Ушел? – гаркнул Капитан. – Что за чертовщина?
Мы помогли Гоблину усесться поудобнее.
– Хромой не стал разбираться с нами, а отправился прямиком к Госпоже. Его и Душелова разделяет пролитая кровь. Хромой думает, что мы пришли сюда, чтобы подкопаться под него, и попробовал поменяться с нами ролями. Но Душелов после Берилла – в фаворе у Госпожи, а Хромой из‑за военных неудач – нет. Госпожа приказала ему оставить нас в покое. Душелов не сумел добиться, чтобы Хромого заменили, но все же полагает, что этот раунд он выиграл.
Гоблин смолк. Одноглазый дал ему напиться. Гоблин осушил кружку единым духом.
– Душелов передал нам, чтобы мы держались от Хромого подальше. Тот может попытаться дискредитировать нас или даже натравить на нас мятежников. Он говорит, что нам следует вновь захватить крепость в Сделке. Это разом выведет из себя и мятежников, и Хромого.
– Если ему требуется нечто эффектное, то почему бы не приказать нам захватить сразу Круг Восемнадцати, – пробормотал Ильмо.
Круг Восемнадцати – верховное командование мятежников, восемнадцать колдунов, которые полагают, что у них есть все необходимое, чтобы бросить вызов Госпоже и Взятым. Загребущий, громивший Хромого в Форсберге, принадлежал к Кругу.
У Капитана был задумчивый вид.
– У тебя тоже появилось чувство, будто здесь замешана политика? – спросил он Ворона.
– Наш Отряд – инструмент Душелова. Это всем известно. Загадка лишь в том, как он намерен свой инструмент использовать.
– Я это ощутил еще в Опале.
Политика. Империя Госпожи якобы монолитна. Десять Взятых прилагают огромные усилия к сохранению ее целостности. Но еще больше энергии они тратят на грызню между собой, напоминая малышей, дерущихся из‑за игрушек или материнского внимания.
– Это все? – буркнул Капитан.
– Все. Он сказал, что будет держать с нами связь.

* * *

Так что мы пошли и сделали. Глухой ночью мы захватили крепость в Сделке. Говорят, Загребущий и Хромой впали в истерику. Полагаю, Душелов сумел это пережить.

Одноглазый сбросил карту в кучу битых.
– Кто‑то мухлюет, – пробормотал он.
Гоблин шлепнул картой о стол, раздал четырех валетов, сбросил даму и ухмыльнулся. Ежу было ясно, что он собирается играть на понижение и у него не осталось ничего крупнее двойки. Одноглазый шарахнул кулаком по столу и зашипел. С тех пор как мы сели играть, он не выиграл ни единой партии.
– Успокойтесь, парни, – предупредил Ильмо, не обращая внимания на сброшенную Гоблином даму. Он взял себе, посмотрел на карты, поднеся их к самым глазам, раздал три четверки и сбросил двойку. Потом постучал по столу оставшимися двумя картами, улыбнулся Гоблину и сказал: – Если у тебя не туз, пухляк, то берегись.
Рассол подхватил двойку Ильмо, добавил к своим, раздал четыре двойки и сбросил тройку. Он сверлил Гоблина взглядом своих совиных глазок, недвусмысленно намекавшим на неприятности, если тот вздумает идти на понижение, и что его не спасет даже туз.
Я пожалел, что сейчас с нами нет Ворона – в его присутствии Одноглазый слишком нервничал и не осмеливался мухлевать. Но Ворон сейчас был в «турнепсном патруле» – так мы называли еженедельные поездки в Весло для закупки продовольствия, – а на его стуле сидел Рассол.
Рассол – интендант Отряда, и в «турнепсный патруль» обычно отправляется сам. Сегодня у него возникли проблемы с желудком, и он упросил его заменить.
– Похоже, сегодня мухлюют все, – заметил я и с отчаянием вгляделся в свои безнадежные карты. Две семерки, две восьмерки и девятка, которая пойдет с одной из восьмерок, но все равно некомплект. Почти все, чем я мог воспользоваться, уже лежит в куче битых.
Я взял себе. Наконец‑то! Еще одна девятка, с ней получился комплект. Я раздал девятки, сбросил семерку и начал молиться. Сейчас мне могла помочь лишь молитва.
Одноглазый начихал на мою семерку и взял себе карту.
– Проклятье!
Он кинул шестерку на мою одинокую карту, добавил еще одну шестерку.
– Момент истины, Свиная Отбивная, – заявил он Гоблину. – Собираешься потягаться с Рассолом? Эти форсбергцы, – добавил он, – настоящие психи. Мне такие еще нигде не попадались.
Мы сидели в крепости уже месяц – многовато для нас, но мне тут нравилось.
– Скоро я настолько к ним привыкну, что они мне понравятся, – сказал я. – Если они научатся любить меня. – Мы уже отбили четыре контратаки. – Ходи, Гоблин, или снимай ставку. Сам знаешь, что уже ободрал меня и Ильмо.
Рассол потеребил ногтем уголок карты, пристально посмотрел на Гоблина.
– У них здесь собрана вся коллекция повстанческих мифов, – сказал он. – Пророки и лжепророки. Пророческие сны. Божественные откровения. Даже пророчество о том, что где‑то в этих краях есть ребенок, родившийся реинкарнацией Белой Розы.
– Если ребенок уже здесь, то почему же он еще не прихлопнул нас? – спросил Ильмо.
– Потому что его еще не нашли. Или ее. Говорят, его уже ищет целая толпа местных.
Гоблин струсил. Он взял карту, плюнул, сбросил короля. Ильмо взял себе и сбросил другого короля. Рассол взглянул на Гоблина, еле заметно улыбнулся и взял карту, даже не потрудившись на нее посмотреть, потом бросил пятерку на шестерку, которой Одноглазый побил мою карту, а вынутую новую карту кинул в кучу битых.
– Пятерка? – пискнул Гоблин. – Ты придерживал пятерку? Не могу поверить. У него была пятерка. – Он шлепнул на стол туза. – У него была проклятая пятерка…
– Полегче, полегче, – предостерег его Ильмо. – Вспомни, ведь это ты всегда уговариваешь Одноглазого не кипятиться, верно?
– Он блефовал! Ну как он сумел одурачить меня проклятой пятеркой?
Рассол, все еще еле заметно улыбаясь, собирал выигрыш. Он был доволен собой – сблефовал он классно. Я сам готов был поспорить, что он придержал туза.
Одноглазый сгреб карты и кинул их Гоблину:
– Сдавай.
– Ну, это уж слишком! Он меня надул пятеркой, так мне еще и сдавать!
– Сейчас твоя очередь. Кончай бубнить и тасуй.
– А где ты услышал эту трепотню про реинкарнацию? – спросил я Рассола.
– От Трофея.
Трофеем мы назвали спасенного Вороном старика. Рассол сумел подобрать к замкнувшемуся было в себе старику ключик, и теперь его и девочку уже никто не назвал бы тощими.
Девочку назвали Душечкой. Она очень привязалась к Ворону, повсюду за ним ходила и иногда сводила нас с ума. Я был рад, что Ворон поехал в город, – Душечка почти не будет показываться нам на глаза, пока он не вернется.
Гоблин сдал. Я посмотрел свои карты. Вот уж точно – что в лоб, что по лбу. Чертовски близко к легендарной «пустышке Ильмо», то есть ни единой пары карт одной масти.
Гоблин взглянул на свои, и глаза у него полезли на лоб. Он шлепнул карты на стол картинками вверх.
– Тонк! Будь я проклят, если не тонк! Пятьдесят!
Он сдал себе пять королевских карт – автоматический выигрыш, требующий от партнеров расчета в двойном размере.
– Он способен выиграть, только когда сдает сам себе, – пробурчал Одноглазый.
– А ты, губошлеп, не выигрываешь даже тогда, когда сдаешь, – хихикнул Гоблин.
Ильмо начал тасовать заново.
Мы сыграли очередную партию. В паузах Рассол пересказывал нам обрывки истории про реинкарнацию.
Мимо прошла Душечка – круглое веснушчатое лицо печально, глаза пусты. Я попытался представить ее в образе Белой Розы и не смог. Она для нее не подходила.
На следующем круге сдавал Рассол. Ильмо попытался закончить, имея восемнадцать, но Одноглазый, взяв себе карту, его переплюнул и выиграл с семнадцатью. Я сгреб карты и стал тасовать.
– Ты уж постарайся, Костоправ, – подзуживал меня Одноглазый. – Кончай дурака валять. Видишь, мне пошла карта. Сдай‑ка мне тузы и двойки, – Пятнадцать очков и меньше означали автоматический выигрыш, равно как сорок девять и пятьдесят.
– О, извини. Я поймал себя на том, что воспринял эти предрассудки мятежников всерьез.
– Верно, это прилипчивая чепуха, – подтвердил Рассол. – Рождает элегантную иллюзию надежды. – Я нахмурился, глядя на него. Его ответная улыбка оказалась почти застенчивой. – Трудно проиграть, когда ты знаешь , что судьба на твоей стороне. А мятежники это знают. По крайней мере, так говорит Ворон.
– В таком случае нам придется изменить их мысли.
– Не получится. Разгроми их сто раз подряд, а они все будут идти и идти. И именно по этой причине их пророчество исполнится.
– Тогда, – буркнул Ильмо, – нам нужно сделать нечто большее, чем просто разгромить их. Нам нужно их унизить.
Под словом нам  он подразумевал всех, кто воевал на стороне Госпожи.

Я швырнул восьмерку в очередную из бесчисленных куч битых карт, ставших вехами моей жизни.
– Что‑то мне начинает надоедать.
Меня снедало беспокойство. Хотелось заняться хоть чем‑нибудь. Чем угодно.
– За игрой время идет быстрее, – пожал плечами Ильмо.
– Верно, это и есть настоящая жизнь, – поддакнул Гоблин. – Сидишь себе и ждешь. Сам вспомни, много ли мы так сидели за все эти годы?
– Я специально не подсчитывал, – буркнул я. – Но в карты мы играли больше, чем занимались другими делами.
– Ха! – воскликнул Ильмо. – Я слышал чей‑то голосок. Он утверждает, что мои овечки заскучали. Так. Рассол, тащика мишени для стрельбы из лука и… – Его слова утонули в дружном стоне.
У Ильмо есть универсальный рецепт против скуки – тяжелые физические упражнения. Если человека прогнать через его дьявольскую полосу препятствий, он или умирает, или излечивается.
Рассол, издав полагающийся в таком случае стон, дополнил свой протест и словами:
– Мне все равно придется разгружать фургоны, Ильмо. Парни уже вот‑вот вернутся. Если ты хочешь, чтобы бездельники поразмялись, отдай их лучше мне.
Мы с Ильмо переглянулись. Гоблин и Одноглазый встревожились. Как, они еще не вернулись? Фургоны должны были приехать еще до полудня. Я‑то думал, что парни давно отсыпаются. Те, кто отправляется в «турнепсный патруль», до конца дня больше не работники.
– Я думал, они давно уже здесь, – сказал Ильмо.
Гоблин махнул рукой в сторону кучки битых карт. Его карты на мгновение зависли в воздухе. Он хотел дать нам понять, что отпускает всех.
– Проверю‑ка я, как там у них дела.
Карты Одноглазого заскользили по столу, извиваясь, словно червяки.
– Нет, я проверю, Карапуз.
– Я первый вызвался, Жабье Дыхание.
– А я старше.
– Сделайте это оба, – предложил Ильмо и повернулся ко мне: – Я собираю патруль. Пойди скажи Лейтенанту. – Он бросил карты и направился к конюшне, выкрикивая на ходу имена.

Копыта вздымали пыль, выбивая непрерывную рокочущую дробь. Мы скакали быстро, но осторожно. Одноглазый вынюхивал неприятности, но колдовать на скаку нелегко.
Все же он почуял врага вовремя. Ильмо взмахнул рукой, подавая сигнал. Мы разбились на две группы и вломились в высокие придорожные заросли. Оттуда выскочил мятежник – прямо нам в руки. У него не было ни единого шанса.
Через пару минут мы скакали дальше.
– Надеюсь, никто из местных не начнет задумываться, почему мы всегда знаем о том, что они намереваются сделать, – сказал мне Одноглазый.
– Пусть думают, что мы обложили их шпионами.
– Как шпион может так быстро передать весточку в Сделку? Наше везение становится неправдоподобным. Нужно, чтобы Капитан уговорил Душелова вывести нас отсюда, пока мы еще на что‑то годимся.
Он верно говорил. Едва наш секрет выплывет, мятежники нейтрализуют наших колдунов своими. И нашему везению конец.
Впереди показались стены Весла, и я начал испытывать запоздалое сожаление. Если честно, то Лейтенант не давал добро на эту вылазку. Уж Капитан накрутит мне хвост. От его ругани выгорает щетина на подбородке, и я успею состариться, пока кончатся наложенные на меня взыскания. Прощайте, уличные красотки!
Сам виноват, что погорячился, – ведь я наполовину офицер.
Зато Ильмо и его капралов явно не смущала перспектива делать дальнейшую карьеру в Отряде, будучи уборщиками конюшен. Казалось, ими овладела лишь одна мысль: «Вперед!» Вперед, во имя славы Отряда. Даешь!
Они не были тупицами, а просто отвечали за неподчинение приказу.
Когда мы въехали в Весло, идиот Одноглазый даже принялся петь. Песня была его собственного сумбурного сочинения и исполнялась голосом, принципиально не способным выдерживать мелодию (если его вопли можно назвать мелодией).
– Заткнись, Одноглазый, – рыкнул Ильмо. – Ты привлекаешь внимание.
Впрочем, его приказ не имел смысла. Мы слишком очевидно были теми, кем были, и столь же очевидно пребывали в скверном настроении. В город въехал не «турнепсный патруль». У нас чесались кулаки.
Одноглазый допел и завыл следующую песню.
– Заткнись, тебе говорят! – загремел Ильмо. – И займись своей проклятой работой.
Когда мы свернули за угол, копыта лошадей окутал черный туман. Из него высовывались влажные черные носы, внюхивались в зловонный вечерний воздух и морщились. Следом показались миндалевидные глаза, сверкающие подобно адским лампам. Шепоток страха сметал зевак с тротуаров.
Они поднимались над туманом все выше и выше – десять, двадцать, сотня фантомов, родившихся в яме со змеями, которую Одноглазый называет своим разумом. Они потоком хлынули вперед – быстрые, зубастые, гибкие черные существа, бросавшиеся на горожан. Их опережал ужас, и через минуту на улицах остались только мы и призраки.
Я впервые оказался в Весле и теперь озирался по сторонам, словно только что въехал в город на фермерской телеге.
– Эй, посмотрите‑ка сюда, – воскликнул Ильмо, когда мы свернули на улицу, где обычно останавливался турнепсный патруль. – Это же старина Корни.
Я знал это имя, но не человека. Корни держал конюшню, где всегда останавливался патруль.
Старик, сидевший возле корыта для водопоя, встал.
– Слышал, как вы едете, – сказал он. – Я сделал все, что смог, Ильмо. Только вот доктора не сумел к ним привести.
– Мы привезли своего.
Хотя Корни был стар и с трудом поспевал за Ильмо, тот не замедлил шагов.
Я принюхался. Слегка пахло дымом погасшего пожара.
Корни заторопился вперед и свернул за угол. Черные призраки мелькали у него под ногами, словно прибой, разбивающийся о валун на берегу. Мы пошли за ним и увидели источник дымного запаха.
Кто‑то поджег конюшню Корни, а потом напал на наших парней, когда они оттуда выбегали. В небо все еще поднимались струйки дыма. На улице перед конюшней лежали убитые. Легкораненые перекрыли улицу и направляли движение в обход.
К нам, хромая, подошел командовавший патрулем Леденец.
– Откуда мне начинать? – спросил я.
– Самые тяжелые лежат вон там. Но лучше начни с Ворона, если он еще жив.
Мое сердце дрогнуло. Ворон? Он казался мне неуязвимым.
Одноглазый пустил своих питомцев по окрестным улицам. Теперь ни один мятежник не сумеет незаметно к нам подобраться. Я пошел следом за Леденцом туда, где лежал Ворон. Он был без сознания, лицо белое как бумага.
– Он самый тяжелый из всех?
– Единственный, кто, по‑моему, не выживет.
– Ты все сделал правильно. И шины наложил так, как я тебя учил, верно? – Я осмотрел Леденца с головы до ног. – Тебе тоже лучше бы лечь.
Я занялся Вороном. Спереди у него было около тридцати ран, некоторые глубокие. Я вдел нитку в иглу.
Быстро обойдя выставленные патрули, к нам подошел Ильмо.
– Плох? – спросил он.
– Наверняка не скажешь. В нем полно дырок. Потерял много крови. Скажи Одноглазому, пусть сварганит свое варево.
Одноглазый варит по своему рецепту супчик из трав и курятины, способный вдохнуть надежду даже в раненого, стоящего одной ногой в могиле. Колдун – мой единственный помощник.
– Как все произошло, Леденец? – спросил Ильмо.
– Они подожгли конюшню и напали, когды мы выбежали.
– Я так и понял.
– Грязные убийцы, – пробормотал Корни. У меня, однако, создалось впечатление, что он больше скорбит о сгоревшей конюшне, чем о наших ребятах.
Лицо Ильмо скривилось, словно у человека, куснувшего неспелую хурму:
– И ни одного погибшего? А Ворон ранен тяжелее всех? В такое трудно поверить.
– Один погибший, – поправил его Леденец. – Старик. Из той деревни.
– Трофей, – рыкнул Ильмо. Старику не разрешалось выходить из крепости в Сделке – Капитан ему не доверял. Но Ильмо проглядел это нарушение приказа. – Мы заставим кое‑кого пожалеть о том, что они это затеяли, – сказал он. Его голос прозвучал совершенно бесстрастно, таким тоном он мог назвать оптовую цену на ямс.
Я задумался над тем, как воспримет новость Рассол – он очень привязался к Трофею. Душечка будет потрясена, ведь старик был ее дедом.
– Им нужен был только Ворон, – сказал Корни. – Вот почему он так сильно пострадал.
– Трофей заслонил собой Ворона, – добавил Леденец. – А это, – он махнул рукой, – из‑за того, что мы не остались в стороне.
Ильмо задал удививший меня вопрос:
– Почему мятежникам так не терпелось убить Ворона?
Пузо, слонявшийся рядом в ожидании, когда я обработаю резаную рану на его левом предплечье, ответил:
– То были не мятежники, Ильмо, а вонючий капитанишка из той самой деревушки, где мы подобрали Трофея и Душечку.
Я выругался.
– Ты работай себе иголкой, Костоправ, – сказал Ильмо. – Ты уверен, Пузо?
– Конечно, уверен. Да ты Поддатого спроси. Он его тоже видел. На нас напала всякая уличная сволота. Мы их сразу покрошили, как только принялись за дело. – Он ткнул пальцем в сторону уцелевшей от пожара стенки конюшни, где, словно поленья, лежала дюжина тел. Я смог опознать только Трофея. На остальных была драная местная одежка.
– Я его тоже видел, Ильмо, – подтвердил Леденец. – Но всем заправлял даже не он, а другой хмырь, что держался в тени. Как только мы стали побеждать, он сразу смылся.
Корни ошивался поблизости, внимательно прислушиваясь и помалкивая, но тут он вмешался в разговор:
– Я знаю, куда они пошли. Есть тут одно местечко на Унылой улице.
Я переглянулся с Одноглазым, который стряпал свой супчик, доставая из черного мешка то одно, то другое.
– Похоже, Корни знаком с нашими приятелями, – заметил я.
– Просто я достаточно хорошо вас знаю и уверен, что такое вы никому не спустите.
Я посмотрел на Ильмо. Тот уставился на Корни. Владелец конюшни всегда вызывал у нас некоторое сомнение. Корни занервничал – у Ильмо, как и у всякого сержанта‑ветерана, был хорошо отработан зловещий взгляд.
– Одноглазый, – молвил наконец Ильмо, – прогуляйся с нашим приятелем. Пусть он тебе все расскажет.
Одноглазый загипнотизировал Корни за несколько секунд. Вскоре они уже ходили рядом, болтая, словно закадычные друзья. Я спросил у Леденца:
– А тот человек в тени хромал?
– То был не Хромой. Слишком высок для него.
– Все равно. Нападение произошло с его благословения. Верно, Ильмо?
Ильмо кивнул.
– Душелов страшно разгневается, если догадается. Чтобы отважиться на такое нападение, нужно получить разрешение с самого верха.
Мне показалось, что Ворон вздохнул. Я посмотрел на него и увидел, что он едва заметно приподнял веки. Звук повторился. Я приблизил ухо к его губам.
– Зуад… – прошептал он.
Зуад. Печально знаменитый полковник Зуад. Враг, от которого Ворон отрекся. Особый злодей Хромого. Рыцарское поведение Ворона обернулось зловещими последствиями.
Я назвал это имя Ильмо, но тот вроде и не удивился. Возможно, Капитан поведал историю Ворона командирам взводов.
К нам вернулся Одноглазый.
– Наш друг Корни играет за другую команду. – Он злобно ухмыльнулся. Эту улыбку он долго отрабатывал, и теперь распугивал ею мальчишек и собак. – Подумал, ты захочешь принять эту новость во внимание.
– Еще бы. – Ильмо выглядел весьма довольным.
Я принялся за очередного раненого. Опять придется зашивать. Я уже стал беспокоиться, хватит ли нитей. Патрулю крепко досталось.
– Скоро будет готов твой супчик, Одноглазый?
– Я еще не успел раздобыть курицу.
– Так пошли кого‑нибудь, пусть украдет, – проворчал Ильмо.
– Те, кого мы ищем, затаились в забегаловке на Унылой улице, – сказал Одноглазый. – Их охраняют несколько крутых приятелей.
– Что ты собираешься сделать, Ильмо? – спросил я, уверенный, что он обязательно что‑нибудь предпримет. Назвав имя Зуада, Ворон связал нас обязательством. Он думал, что умирает, иначе не стал бы называть имени. Я достаточно хорошо я его знал, чтобы об этом догадаться.
– Надо чем‑то порадовать полковника.
– Если ты ищешь неприятности, то ты их найдешь. Вспомни, кому он служит.
– Но еще хуже, Костоправ, позволить кому‑либо нанести Отряду удар и уйти безнаказанным. Даже Хромому.
– В таком случае ты взваливаешь на свои плечи ответственность за политику весьма высокого уровня, разве не так? – Впрочем, я не мог с ним не согласиться. Поражение на поле боя допустимо, но тут совсем другое дело – это имперская политика. Всех следует предупредить, что если нас в нее втянут, то сами же пожалеют. Нужно преподать этот урок и Хромому, и Душелову.
– Как по‑твоему, какие могут возникнуть последствия? – спросил я.
– Будут долго топать ногами и вопить. Но, полагаю, с нами мало что смогут сделать.  Послушай, Костоправ, в любом случае это не твоя забота. Тебе платят, чтобы ты зашивал наших парней. – Он задумчиво посмотрел на Корни. – Думаю, чем меньше останется свидетелей, тем лучше. Хромой не станет поднимать шум, если не сумеет ничего доказать. Эй, Одноглазый! Поговори‑ка еще со своим ручным мятежником. У меня появилась одна хитрая идея, а он, возможно, станет для нас ключиком.

Одноглазый налил последнюю миску супа. Щеки тех раненых, кто успел его съесть, уже порозовели. Ильмо перестал грызть ногти и спросил владельца конюшни, буравя его взглядом:
– Корни, ты слышал когда‑нибудь о полковнике Зуаде?
Корни напрягся и лишнюю секунду помедлил с ответом.
– Вроде бы нет.
– Странно. Думал, ты его знаешь. Это тот самый человек, которого называют левой рукой Хромого. В любом случае, Круг пойдет на что угодно, лишь бы его сцапать. Что думаешь?
– Я ничего не знаю о Круге, Ильмо. – Корни взглянул куда‑то поверх крыш. – Ты хочешь сказать, что человек, который сидит сейчас в забегаловке на Унылой, и есть Зуад?
– Я этого вовсе не говорил, – усмехнулся Ильмо. – Разве тебе такое показалось, Костоправ?
– Конечно, нет. С какой стати Зуаду сейчас околачиваться в паршивом борделе в Весле? Хромой по уши завяз в неприятностях на востоке, и ему сейчас позарез нужна любая помощь.
– Видишь, Корни? Но послушай меня. Возможно, я знаю, где Круг сможет отыскать полковника. Сейчас он для Отряда – враг. С другой стороны, мы для Круга тоже не друзья. Но тут чисто деловое предложение, никакой вражды. Вот я и думаю, не сумеем ли мы обменять услугу на услугу. Может, кто‑нибудь из важных мятежников сможет заглянуть в ту дыру на Унылой улице и намекнуть владельцам, что, по его мнению, им не следует опасаться тех парней. Понял, куда я клоню? Полковник Зуад может попасть в руки Круга еще тепленьким.
У Корни был вид человека, понимающего, что его загнали в ловушку.
Он был хорошим шпионом, когда мы не имели повода его опасаться. Для нас он был просто стариной Корни, приветливым владельцем конюшни, которому мы платили чуточку больше, чем полагалось, и о котором говорили не больше и не меньше, чем о прочих, не принадлежащих к Отряду. Он ничего не боялся и был просто самим собой, не притворяясь.
– Ты меня неправильно понял, Ильмо. Честно. Я никогда не вмешивался в политику. Мне все равно – что Госпожа, что Белые. Лошадям нужны стойло и корм, кто бы на них ни ездил.
– Тут ты, пожалуй, прав. Извини за подозрительность. – Ильмо подмигнул Одноглазому.
– Те, кого ты ищешь, Ильмо, сейчас в «Амадоре». Я бы на твоем месте поскорее туда отправился, пока никто им не передал, что вы в городе. А я, пожалуй, начну наводить здесь порядок.
– Мы не торопимся, Корни. Но если тебе нужно что‑то сделать – валяй.
Корни посмотрел на нас, потом приблизился на несколько шагов к остаткам своей конюшни и вновь обвел нас взглядом. Ильмо посмотрел на него равнодушно. Одноглазый поднял левую переднюю ногу у своей лошади и проверил копыто. Корни нырнул в развалины конюшни.
– Ты как, Одноглазый? – спросил Ильмо.
– Иду за ним по пятам. На цыпочках.
– Не упускай его из виду, – ухмыльнулся Ильмо. – А ты, Костоправ, все записывай. Я хочу знать, кому он передаст весточку. И кому ее передадут дальше. Мы ему сказали такое, что разлетится по городу быстрее эха от хлопка в ладоши.

– Можешь считать Зуада покойником с той минуты, когда Ворон назвал его имя, – сказал я Одноглазому. – А может, еще с той минуты, когда он что‑то сделал еще давным‑давно.
Одноглазый хмыкнул и сбросил карту. Леденец сдал. Одноглазый выругался.
– Я не могу с ними играть, Костоправ. Они жульничают.
По улице галопом промчался Ильмо, остановил коня и спешился.
– Они уже окружают бордель. У тебя есть что‑нибудь для меня, Одноглазый?
Список оказался до разочарования коротким. Я протянул его Ильмо. Он выругался, плюнул и снова выругался, потом поддал ногой доски, которые мы приспособили вместо карточного стола.
– Займитесь делом, бездельники!
Одноглазый едва не вспыхнул, но сдержался.
– Они не допускают ошибок, Ильмо, и прикрывают свои задницы. Корни слишком долго общался с нами, и ему не доверяют.
Ильмо закружил вокруг нас, топая сапогами и жарко дыша.
– Ладно. Запасной план номер один. Мы следим за Зуадом. Узнаем, куда они его спрячут, когда схватят. Потом отбиваем его в тот момент, когда он готов расколоться, приканчиваем всех собравшихся в том месте мятежников, потом начинаем охоту на тех, кто в списке.
– А ты, я вижу, решил извлечь из всей этой истории выгоду, – заметил я.
– Еще как решил. Как Ворон?
– Похоже, выкарабкается. С инфекцией я справился, и Одноглазый говорит, что он начал выздоравливать.
– Хм. Одноглазый, мне нужны имена мятежников. Много имен.
– Да, босс. – Одноглазый подобострастно отдал честь. Едва Ильмо отвернулся, рука Одноглазого изобразила непристойный жест.
– Сдвинь лучше доски, Пузо, – предложил я. – Тебе сдавать, Одноглазый.
Тот не ответил, не стал ругаться, досадовать или угрожать превратить меня в тритона. Он застыл, немой, как смерть, прикрыв глаза.
– Ильмо!
Ильмо встал перед Одноглазым и в упор посмотрел ему в глаза, потом щелкнул пальцами у него перед носом. Одноглазый не отреагировал.
– Что с ним, Костоправ?
– Думаю, в том борделе что‑то происходит.
Не шелохнувшись, Одноглазый простоял минут десять. Потом его остекленевшие глаза закрылись, и он обмяк, словно мокрая тряпка.
– Что случилось? – рявкнул Ильмо.
– Дай ему хоть прийти в себя! – не выдержал я.
Одноглазый наконец заговорил:
– Мятежники захватили Зуада, но тот успел связаться с Хромым.
– И что?
– Этот хмырь едет ему на помощь.
Ильмо побледнел.
– Сюда? В Весло?
– Угу.
– Вот дерьмо!
Воистину дерьмо. Хромой слыл самым гнусным из всех Взятых.
– Думай быстрее, Ильмо. Он проследит цепочку событий и выйдет на нас… Корни здесь – лишнее звено.
– Одноглазый, отыщи старого пердуна. Блондин, Ступор, Лодырь. У меня для вас есть работенка.
Ильмо проинструктировал их. Лодырь ухмыльнулся и погладил свой кинжал. Кровожадная сволочь.
Я не в силах достоверно описать тревогу, вызванную словами Одноглазого. Мы знали Хромого только по рассказам, но эти рассказы неизменно оказывались мрачными. Мы испугались не на шутку. Покровительство Душелова не могло стать реальной защитой против другого Взятого.
Ильмо толкнул меня в бок:
– Он опять оцепенел.
И точно – Одноглазый застыл, но на сей раз вскоре рухнул и забился в судорогах с пеной у рта.
– Держите его! – приказал я. – Ильмо, дай мне свою дубинку.
На Одноглазого навалились шестеро. Хоть он и коротышка, но заставил их попыхтеть.
– Зачем тебе дубинка?
– Вставлю ему между зубами, чтобы не откусил язык.
Столь зловещих звуков, какие испускал Одноглазый, мне слышать не доводилось, а на полях сражений я наслушался их предостаточно. Раненые способны на такие звуки – поверить невозможно, что человеческое горло может их издавать.
Припадок длился лишь несколько секунд, и после очередного резкого рывка Одноглазый затих, не приходя в сознание.
– А что с ним сейчас, Костоправ?
– Не знаю. Может, выбился из сил?
– Дай ему его собственного супчика, – предложил кто‑то. – Это ему не повредит.
Кто‑то принес оловянную чашку, и я с трудом вылил ее содержимое в рот Одноглазого. Его глаза тут же распахнулись.
– Вы что, отравить меня собрались? Фу! Это что за гадость – кипяченая жижа из сточной канавы?
– Твой супчик.
– Так что случилось? – вмешался Ильмо.
Одноглазый сплюнул, схватил ближайший мех с вином, высосал добрую порцию, прополоскал рот и еще раз плюнул.
– Душелов случился, вот что. Уф! Теперь я сочувствую Гоблину.
Мое сердце стало пропускать каждый третий удар. В желудке неожиданно завелось гнездо шершней. Сперва Хромой, теперь Душелов.
– И что он от нас хочет? – спросил Ильмо. Он тоже нервничал – нетерпеливость не в его натуре.
– Он хотел выяснить, что тут стряслось, поскольку проведал, что Хромой весьма возбужден. Сперва он связался с Гоблином, но тот знал лишь, что мы поехали сюда, и тогда он забрался мне в башку.
– И изумился, сколько там пустого места. Теперь он знает все, что известно тебе, верно?
– Да. – Одноглазому эта идея явно пришлась не по душе.
– Ну? – произнес Ильмо, выждав несколько секунд.
– Что «ну»? – Одноглазый спрятал ухмылку, поднеся ко рту мех с вином.
– Проклятье! Что он сказал‑то?
Одноглазый хихикнул.
– Сказал, что одобряет все наши действия. Только считает, мы себя повели неуклюже, как слон в посудной лавке. Поэтому нам будет оказана помощь.
– Какая именно? – Ильмо говорил таким тоном, словно знал, что ситуация вышла из‑под контроля, только не мог понять, где именно.
– Он послал к нам кое‑кого.
Ильмо расслабился. Я тоже – до тех пор, пока сам Душелов держится от нас подальше.
– И скоро этот кто‑то будет здесь? – спросил я.
– Может, скорее, чем нам хотелось бы, – пробормотал Ильмо. – Оставь‑ка вино, Одноглазый. Тебе все еще нужно следить за Зуадом.
Одноглазый что‑то проворчал и погрузился в легкий транс – это означало, что он мысленно где‑то шарит. Так он сидел довольно долго.
– Так что? – прорычал Ильмо, когда Одноглазый вышел из транса. Все это время он озирался, словно ждал, что перед ним прямо из воздуха появится Душелов.
– Не дергайся. Его спрятали в тайнике в полуподвальчике примерно в миле отсюда.
Ильмо не находил себе места, словно мальчик, которому отчаянно хочется пописать.
– Да что с тобой? – не выдержал я.
– Скверное предчувствие. Самое обыкновенное скверное предчувствие, Костоправ. – Его бегающие глаза внезапно замерли. – И я оказался прав. Проклятье! Как я оказался прав!

Оно казалось высотой с дом и шириной в половину дома. Облаченное в нечто ярко‑красное, ныне выцветшее, побитое молью и потрепанное, оно перемещалось вдоль улицы странными рывками – то быстро, то медленно. На голове торчали жесткие седые волосы. Куст всклокоченной бороды, густой и заляпанной грязью, почти целиком скрывал лицо. Мертвенно‑бледная рука, усеянная веснушками, сжимала древко жезла такой красоты, что прикосновение владельца, казалось, оскверняло его. Жезл был сделан в форме сильно вытянутой в длину женской фигуры, совершенной в каждой детали.
– Говорят, во времена Владычества это была реальная женщина, которая его обманула, – прошептал кто‑то.
Если это было и в самом деле так, то женщину не стоило винить – достаточно получше приглядеться к Меняющему Облик.
Меняющий – самый близкий союзник Душелова среди Взятых. Его ненависть к Хромому гораздо сильнее, чем у нашего патрона.
Подойдя к нам на несколько футов, он остановился. Его глаза пылали безумным огнем, и в них было невозможно заглянуть. Так и не могу вспомнить, какого они цвета. Хронологически он был первым королем‑волшебником, которого Властелин и его Госпожа соблазнили, подчинили, а потом и поработили.
Одноглазый, весь дрожа, шагнул ему навстречу.
– Я колдун, – сказал он.
– Ловец мне говорил. – Голос Меняющего был слишком раскатистым, низким и громким даже для человека его размеров. – Докладывай.
– Я выследил Зуада. И больше ничего.
Меняющий вновь обвел нас взглядом. Кое‑кто побледнел, и он улыбнулся сквозь заросли на лице.
В отдалении, где улица изгибалась, уже собралась кучка городских зевак. Веслу пока не доводилось видеть никого из великих слуг Госпожи, так что сегодня городу повезло – его осчастливили своим присутствием сразу двое, причем самых чокнутых.
Взгляд Меняющего коснулся меня, и на мгновение я ощутил его холодное презрение. Я был лишь букашкой у него под ногами.
Вскоре он отыскал того, кто был ему нужен. Ворон. Он двинулся вперед. Мы расступились, как расступаются в зоопарке павианы перед вожаком стаи. Меняющий несколько минут разглядывал Ворона, потом его огромные плечи шелохнулись – он пожал плечами, – и вдруг коснулся груди Ворона пятками своего жезла.
Я ахнул. Кожа Ворона сразу порозовела, он перестал потеть. Лицо расслабилось, когда стихла боль. Раны превратились в ярко‑красные шрамы, которые за считанные минуты стали белыми, словно зажили давным‑давно. Восхищенные и изумленные, мы обступили Ворона тесным кругом.
К нам подбежал вернувшийся Лодырь.
– Эй, Ильмо! Мы все сделали. Что тут такое? – Он взглянул на Меняющего и пискнул, словно пойманная мышь.
Ильмо пришел в себя и стал прежним сержантом:
– Где Блондин и Ступор?
– Избавляются от тела.
– От тела? – переспросил Меняющий. Ильмо объяснил. Меняющий хмыкнул. – Этот Корни станет основой нашего плана. Ты. – Он ткнул в Одноглазого пальцем размером с сосиску. – Где эти двое?
Как и можно было предсказать, Одноглазый отыскал их в таверне.
– Ты. – Меняющий указал на Лодыря. – Скажи им, пусть принесут тело сюда.
Лодырь аж стал серым от возмущения, но все же кивнул, глотнул воздуха и побежал прочь. Никто не спорит со Взятым.
Я пощупал пульс Ворона. Он оказался сильным, и вообще Ворон выглядел совершенно здоровым. Стараясь придать голосу робость, я спросил:
– Вы не могли бы проделать то же и с остальными? Пока мы ждем.
Меняющий посмотрел на меня так, что я уже решил: у меня сейчас свернется кровь. Но выполнил мою просьбу.

– Что случилось? Что ты здесь делаешь? – Ворон застыл, глядя на меня, потом все вспомнил и сел. – Зуад… – Он огляделся.
– Ты был в отключке. Тебя нашпиговали, словно гуся. Мы уже не думали, что ты выкарабкаешься.
Он ощупал свои раны.
– Что со мной, Костоправ? С такими ранами мне полагается быть мертвецом.
– Душелов прислал своего приятеля Меняющего. Он тебя и заштопал.
И не только Ворона, а всех раненых. Трудно все время бояться парня, который так много сделал для твоих товарищей.
Ворон с трудом поднялся и пошатнулся от слабости.
– Проклятый Корни. Это он все подстроил. – В его руке появился нож. – Проклятье. Я слаб, как котенок.
Я до сих пор не мог понять, откуда Корни так много знает о нападавших.
– Там стоит не Корни, Ворон. Корни мертв. Это Меняющий – он учится вести себя как Корни.
Если честно, то Меняющему не требовались никакие тренировки. Он был настолько похож на Корни, что одурачил бы и его мать.
– Что тут затевается? – поинтересовался Ворон, присаживаясь рядом со мной. Я рассказал ему о том, что произошло.
– Меняющий хочет пробраться к мятежникам, воспользовавшись обликом Корни вместо верительных грамот. Сейчас ему, похоже, доверяют.
– Я пойду вместе с ним.
– Ему это может не понравиться.
– А мне плевать. На сей раз Зуаду не уйти. За ним слишком большой должок. – Его лицо смягчилось и стало печальным. – Как Душечка? Она еще не знает про Трофея?
– Не думаю. Из наших никто в Сделку не возвращался. Ильмо решил, что здесь он может делать что хочет, пока не придется вернуться к Капитану и держать перед ним ответ.
– Хорошо. Тут я не хочу с ним спорить.
– Меняющий – не единственный Взятый в этом городе, – напомнил я. – Меняющий сказал, что почуял Хромого.
Ворон пожал плечами. Хромой его не волновал.
К нам подошел лже‑Корни. Мы встали. Меня немного трясло, но я заметил, что и Ворон чуточку побледнел. Хорошо. Значит, он не всегда холоден как камень.
– Ты пойдешь со мной, – заявил он Ворону и посмотрел на меня: – И ты. И сержант.
– Они знают Ильмо, – запротестовал я. Меняющий лишь улыбнулся.
– Вы будете выглядеть как мятежники. Только член Круга способен заметить подмену, но никого из них в городе нет. Мятежники здесь стремятся действовать независимо, и мы воспользуемся тем, что они не стали звать подмогу.
Мятежники столь же склонны к политической грызне, что и слуги Госпожи.
Меняющий поманил к себе Одноглазого.
– Как там полковник Зуад?
– Еще не раскололся.
– Крепкий мужик, – заметил скупой на комплименты Ворон.
– Узнал новые имена? – спросил меня Ильмо. Я вручил ему длинный список. Ильмо остался доволен.
– Пора идти, – решил Меняющий. – Пока Хромой не нанес удар.
Одноглазый сообщил нам пароли. Испуганный, убежденный в том, что не гожусь для подобных приключений, и еще более уверенный в том, что не осмелюсь возражать против сделанного Меняющим выбора, я побрел следом за Взятым.
Я так и не понял, когда это произошло, – просто поднял глаза и увидел, что иду с какими‑то незнакомцами. Я тут же юркнул за спину Меняющего.
Ворон рассмеялся, и тогда я понял. Меняющий накрыл нас своими чарами, и теперь мы выглядели капитанами мятежников.
– Кто мы? – спросил я.
Меняющий показал на Ворона:
– Твердец, член Круга. Зять Загребущего. Они ненавидят друг друга, в точности как Душелов и Хромой. Ильмо теперь фельдмайор Риф, начальник штаба у Твердеца. А ты Мотрин Хэнин, племянник Твердеца, злобный убийца.
Мы не слышали прежде ни одного из этих имен, но Меняющий заверил, что их присутствие никто не станет подвергать сомнению. Твердец постоянно то уезжал из Форсберга, то возвращался, не давая скучать брату своей жены.
«Правильно, – подумал я. – Шито‑крыто. А как насчет Хромого? Что нам делать, если он заявится?»
Люди в том месте, где держали Зуада, проявили скорее раздражение, чем любопытство, когда Корни объявил о приходе Твердеца. На Круг они не очень‑то полагались. Вопросов они задавать не стали. Очевидно, реальный Твердец отличался злобным, вспыльчивым и непредсказуемым характером.
– Покажите им пленника, – сказал Меняющий.
Один из мятежников многозначительно взглянул на Меняющего – мол, погоди, Корни.
Заведение было буквально набито мятежниками. Я будто слышал, как Ильмо обдумывает план атаки.
Через хитро замаскированную дверь нас провели в подвал, а затем еще ниже – в помещение с земляными стенами, потолок в котором поддерживали балки и деревянные столбы. Все здесь казалось воплощением фантазий какого‑то демона.
Разумеется, камеры пыток существуют, но большинство людей никогда их не видит, поэтому по‑настоящему в них не верит. Мне тоже не доводилось видеть их раньше.
Я рассмотрел пыточные инструменты, перевел взгляд на Зуада, привязанного к огромному креслу зловещей конструкции, и удивился, почему Госпожу все считают такой злодейкой. Эти люди утверждают, что они хорошие парни, борются за справедливость, свободу и достоинство человеческого духа, но их методы оказались ничуть не лучше, чем у Хромого.
Меняющий что‑то шепнул Ворону, тот кивнул. Я стал гадать, как же мы получим сигнал действовать. Меняющий репетировал с нами совсем недолго. Мятежники ожидают, что мы поведем себя как Твердец и его головорезы.
Мы уселись и стали наблюдать за допросом. Наше присутствие вдохновило следователей. Я закрыл глаза. На Ворона и Ильмо зрелище подействовало меньше.
Через несколько минут «Твердец» приказал «майору Рифу» отправиться по какому‑то делу. Суть поручения я не помню – не до того мне было. Целью этого маневра было вывести Ильмо на улицу, чтобы он с остальными мог начать окружение.
Операцией командовал Меняющий, а нам полагалось спокойно сидеть и дожидаться его сигнала. Я предположил, что мы сделаем свой ход, когда Ильмо ворвется в заведение и сверху вниз начнет распространяться паника. А пока что нам предстояло наблюдать за мучениями полковника Зуада.
Полковник выглядел не особенно впечатляюще, но над ним уже успели потрудиться мучители. Полагаю, любой человек будет выглядеть опустошенным и сломленным, если его отдадут в лапы палачей.
Мы сидели, словно три истукана. Я мысленно поторапливал Ильмо, потому что привык получать удовольствие от исцеления человеческой плоти, а не от ее уничтожения.
Даже Ворон казался не очень счастливым. В своих фантазиях он, несомненно, представлял, как пытает Зуада, но когда дело дошло до реальных пыток, в душе Ворона победила присущая ему порядочность. Он предпочитал другой стиль – вонзить в человека нож и на этом покончить с местью.

Пол дрогнул, словно по нему топнули гигантским сапогом. Со стен и потолка посыпалась земля. Воздух замутился от пыли.
– Землетрясение! – заорал кто‑то, и все мятежники бросились к лестнице. Меняющий сидел спокойно и улыбался.
Пол содрогнулся вновь. Я преодолел стадный инстинкт и остался сидеть. Меняющий‑то не встревожился, так с какой стати дергаться мне?
Он указал на Зуада. Ворон кивнул, встал и подошел к нему. Полковник был в сознании и все понимал. Толчки его напугали, и он с благодарностью взглянул на Ворона, когда тот начал его освобождать.
Огромная нога снова топнула. Посыпалась земля, в одном из углов рухнула опора, и в подвал заструилась земляная пыль. Остальные опоры затрещали и перекосились. Я едва держал себя в руках.
В какой‑то момент, пока все вокруг содрогалось, Ворон перестал выглядеть Твердецом, а Меняющий – Корни. Зуад скользнул по ним взглядом и внезапно узнал. Его лицо окаменело, потом побледнело, словно Ворона и Меняющего он испугался больше, чем мятежников.
– Да, – сказал Ворон. – Это час расплаты.
Пол вздыбился. Над головой глухо застучали падающие кирпичи. Лампы опрокидывались и гасли. Воздух так загустел от пыли, что дышать стало почти невозможно. А по лестнице обратно в подвал посыпались мятежники, оглядываясь на ходу.
– Хромой здесь, – бросил Меняющий. Казалось, он вовсе не раздражен. Он встали повернулся к лестнице. Теперь он снова стал Корни, а Ворон – Твердецом.
В помещение набились мятежники. В толкотне и полумраке я потерял Ворона. Кто‑то запер дверь под потолком, и мятежники притихли, словно мыши. Я почти слышал, как колотятся их сердца, – они не сводили глаз с лестницы и гадали, достаточно ли хорошо замаскирован потайной вход в подвал.
Несмотря на несколько ярдов земли над головой, я услышал, как в подвале над нами кто‑то расхаживает. Др‑рр‑топ. Др‑рр‑топ. Так ходит одноногий калека. Теперь и мой взгляд уперся в потайную дверь.
Следующий толчок оказался самым мощным из всех. Дверь рывком распахнулась. Дальняя стена помещения обрушилась. Завопили погребаемые люди. Обезумевшее людское стадо беспорядочно металось в поисках несуществующего выхода. Только мы с Меняющим не поддались панике и наблюдали за ней со своего островка спокойствия.
На сей раз погасли все лампы, и единственным источником света стала дыра у верхушки лестницы. Там, заслоняя выход, виднелся силуэт, который в тот момент казался зловещим даже в своей неподвижности. Моя кожа покрылась липким потом, тело сотрясала крупная дрожь. Причина моего страха крылась вовсе не в том, что я так много слышал о Хромом, – он источал нечто такое, что заставляло меня чувствовать себя арахнофобом, которому сбросили на колено большого волосатого паука.
Я посмотрел на Меняющего. Он все еще выглядел как Корни, один из толпы мятежников. Интересно, его нежелание быть узнанным Хромым имеет особые причины?
Меняющий проделал что‑то руками.
Подвал наполнился ослепительным светом. Я перестал видеть и лишь услышал, так трещат и рушатся потолочные балки. На сей раз я не стал колебаться и присоединился к толпе у основания лестницы.
Полагаю, Хромой был изумлен больше всех, потому что не ожидал серьезного сопротивления. Трюк Меняющего застал его врасплох, и людской поток смел его раньше, чем он успел хоть как‑то защититься.
Мы с Меняющим поднялись по лестнице последними, и я перешагнул через Хромого – невысокого человека в коричневой одежде, который, корчась на полу, вовсе не казался ужасным. Я стал искать взглядом лестницу наверх, но Меняющий схватил меня за руку. Освобождать руку я не посмел.
– Помоги мне.
Он уперся сапогом в ребра Хромого и перекатил его поближе ко входу в нижний подвал.
Снизу доносились стоны и призывы о помощи. Целые участки пола вокруг нас проседали и рушились. Больше из опасения, что окажусь в ловушке, если мы не поторопимся, чем из желания досадить Хромому, я помог Меняющему столкнуть Взятого в яму.
Меняющий улыбнулся, показал мне поднятые большие пальцы и зашевелил остальными. Все вокруг начало обваливаться еще быстрее. Схватив меня за руку, он направился к лестнице. Мы выскочили на улицу и очутились посреди величайшего столпотворения в новейшей истории города.
В курятнике хозяйничали лисы. Что‑то неразборчиво вопя, повсюду носились люди, окруженные Ильмо и Отрядом, которые загоняли их обратно и отрезали пути к бегству. Мятежники были слишком потрясены, чтобы защищаться.
Полагаю, не будь рядом Меняющего, я бы в этой кутерьме не выжил. Он как‑то сделал так, что стрелы и мечи отклонялись в сторону. И хоть я не из трусливых, я держался в его тени, пока мы не оказались в безопасности за шеренгой солдат Отряда.

Мы одержали для Госпожи величайшую победу, которая превзошла даже самые смелые надежды Ильмо. Еще не успела осесть пыль, как в наших руках оказались буквально все мятежники Весла. Меняющий крутился в самой гуще событий и оказал нам неоценимую помощь, а заодно от души порезвился, разнося все вокруг и поджигая. Он был счастлив как ребенок.
А потом он внезапно исчез, словно и не существовал вовсе. Все мы, уставшие до такой степени, что еле передвигали ноги, собрались возле конюшни Корни. Ильмо провел перекличку. Отозвались все, кроме одного.
– Где Ворон? – спросил Ильмо.
– Думаю, его завалило, когда дом обрушился, – ответил я. – Его и Зуада.
– Одно к одному, – заметил Одноглазый. – Ироничное, но совпадение. Но все же мне очень жаль, что его больше нет. Он здорово играл в тонк.
– Хромой тоже там? – спросил Ильмо.
– Я помогал его закапывать, – улыбнулся я.
– А Меняющий смылся.
До меня начала доходить двусмысленность ситуации, и я решил проверить, не является ли она лишь плодом моего разыгравшегося воображения. Пока солдаты готовились к возвращению в Сделку, я заговорил с Ильмо:
– Знаешь, все, кто видел Меняющего, были с нашей стороны. И мятежники, и Хромой видели многих из нас. Прежде всего тебя, Ильмо. И меня, и Ворона. Вместо Корни найдут его труп. У меня такое чувство, что любезность Меняющего не имеет никакого отношения к захвату Зуада или уничтожению местной верхушки мятежников. Мне кажется, что нас подставили, потому что здесь замешан Хромой. И проделали это очень умело.
Ильмо нравится прикидываться рослым и туповатым деревенским парнем, подавшимся в солдаты, но в сообразительности ему не откажешь. Он не только уловил смысл моих слов, но и немедленно связал их с более широкой картиной политических интриг среди Взятых.
– Нам нужно удирать отсюда во весь дух, пока Хромой не выбрался из подвала. И я говорю не про Весло, а про Форсберг. Душелов поставил нас на игровую доску пешками передовой линии, и нам предстояло угодить между молотом и наковальней.
Он задумчиво пожевал губу, потом превратился в сержанта, рявкая на любого, кто выполнял его команду недостаточно быстро.
Он едва не впал в панику, но все же проявил себя солдатом до мозга костей. Наш отход не превратился в бегство, и мы вышли из города, охраняя караван фургонов с провизией, которую собрал патруль Леденца.
– Когда мы вернемся, я сойду с ума, – признался мне по дороге Ильмо. – Выйду из крепости и перегрызу какое‑нибудь дерево, или еще что‑нибудь устрою.
Через несколько миль он задумчиво добавил:
– Я все пытаюсь решить, кто сообщит Душечке про Трофея. Ты только что вызвался добровольцем, Костоправ. У тебя есть в таких случаях нужный подход.
Так что всю поездку мне было о чем размышлять. Проклятый Ильмо!

Великий кавардак в Весле оказался лишь началом. По воде пошли круги. Начали копиться последствия. Судьба оказалась зловредной дамой.
Пока Хромой выбирался из‑под развалин, Загребущий начал крупное наступление. Он и не подозревал, что его противника нет на поле боя, но эффект оказался тем же. Армия Хромого рассыпалась, и наша победа обернулась пшиком. Банды мятежников с улюлюканьем носились по Веслу, охотясь на агентов Госпожи.
Но мы, благодаря предвидению Душелова, уже двигались на юг, когда рухнул фронт, поэтому нас это не коснулось. Мы присоединились к гарнизону Вяза, имея на счету несколько важных побед, а Хромой с остатками своих войск бежал в провинцию Клин, заклейменный репутацией бездаря. Он знал, кто подложил ему эту свинью, но поделать ничего не мог. Его отношения с Госпожой стали слишком натянутыми, и он не осмеливался на что‑то более значительное, чем роль ее верной собачки. И пока он не одержит несколько выдающихся побед, ему нельзя даже задумываться о том, как бы рассчитаться с нами или с Душеловом.
Но я не испытывал особой беззаботности. Эта мразь сумеет что‑нибудь придумать, дай только время.
Загребущего успех воодушевил настолько, что он не остановился, захватив весь Форсберг, а пошел дальше на юг. Душелов приказал нам выйти из Вяза всего через неделю после того, как мы там обосновались.
Кстати, а огорчило ли произошедшее Капитана? Высказал ли он недовольство тем, что так много его подчиненных проявили самостоятельность, превысили свои полномочия или нарушили его инструкции? Скажу лишь, что внеочередных нарядов оказалось достаточно, чтобы сломать хребет быку. И добавлю, что «ночные бабочки» Вяза сильно разочаровались в Черном Отряде. Я даже вспоминать про это не хочу. Наш Капитан оказался дьявольски изобретателен.
Взводы выстроились на плацу. Фургоны нагружены и готовы отправиться в путь. Капитан и Лейтенант совещались с сержантами. Одноглазый и Гоблин играли в какую‑то игру, заставляя воевать маленькие призрачные существа. Многие наблюдали за этим сражением и делали ставки на тот или иной поворот фортуны.
– Приближается всадник, – доложил часовой у ворот.
Никто не обратил на него внимания. Посыльные целый день приезжали и уезжали.
Створка ворот распахнулась. И Душечка захлопала в ладоши и побежала к воротам.
К нам, такой же потрепанный, как и в день нашей первой встречи, ехал Ворон. Он подхватил Душечку, крепко ее обнял, усадил на коня перед собой и доложил о прибытии Капитану. Я услышал его слова о том, что все его долги уплачены и у него больше нет интересов за пределами Отряда.
Капитан долго смотрел на него, потом кивнул и велел занять место в строю.
Он использовал нас в своих целях, но, делая это, обрел новый дом. Мы с радостью приняли его в семью.
А потом выехали, направляясь в новый гарнизон в Клине.

Глава третья
Загребущий

Вокруг Мейстрикта метался, всхлипывал и завывал ветер. Арктические дьяволята хихикали и выдували холодные струйки своего дыхания сквозь щели в стенах моей комнаты. Еле теплюшийся огонек в лампе мерцал и колебался. Когда мои пальцы окоченели, я обхватил ими лампу – пусть поджариваются.
С севера дул резкий ветер, колючий от снежной пыли. За ночь снега выпало на целый фут, и это было лишь начало. Чем больше снега, тем поганее. Я посочувствовал Ильмо и его отряду – они отправились охотиться на мятежников.
Крепость Мейстрикт. Ключ к обороне Клина. Замерзшая зимой. Раскисшая весной. Раскаленная печь летом. Пророки Белой Розы и главные силы мятежников теперь казались нам лишь досадными мелочами.
Провинция Клин напоминает вытянутый наконечник стрелы, указывающий на юг и втиснутый между двумя горными грядами. На острие этого наконечника расположен Мейстрикт. Это точка, в которой сходятся ветры и враги. Мы получили приказ удерживать крепость, этот якорь обороны Госпожи на севере.
Почему Черный Отряд?
Потому что мы лучшие. Вскоре после потери Форсберга мятежники начали просачиваться через Клин на юг. Хромой попытался их остановить, но не смог, и Госпожа отправила нас расхлебывать заваренную Хромым кашу. Единственным выходом стало отдать врагу еще одну провинцию.
У ворот раздался рев рога – часовые увидели возвращающийся отряд Ильмо.
Никто не бросился их встречать. Неписаные правила поведения в Отряде требуют от нас внешнего безразличия. Никто не должен видеть, что тебе не терпится узнать новости. Люди лишь украдкой выглядывали из укромных местечек, гадая о судьбе вышедших на охоту братьев. Погиб ли кто‑нибудь? Или тяжело ранен? Мы знаем друг друга лучше родственников. Мы годами сражаемся плечом к плечу. Не всякого назовешь другом, но мы – единая семья. Единственная, которая у тебя есть.
Часовой замолотил по лебедке, скалывая лед. С протестующим скрипом поднялась решетка ворот. Как историк Отряда я мог выйти поприветствовать Ильмо, не нарушая этикета. Обзывая себя дураком, я выбрался во двор, отдавшись во власть мороза и ветра.
Сквозь метель брела жалкая кучка теней. Пони еле волочили ноги. Всадники почти лежали на их обледеневших гривах. Люди и животные жались друг к другу, пытаясь укрыться от царапающих когтей ветра. Изо ртов вырывались облачка пара, которые мгновенно уносило прочь. Будь то нарисованная художником картина, от ее вида бросило бы в дрожь даже снеговика.
До этой зимы из всего Отряда лишь Ворону довелось видеть снег. Хорошенькую службу уготовила нам Госпожа.
Всадники приблизились. Они более смахивали на беженцев, чем на братьев из Черного Отряда. На усах Ильмо позвякивали ледяные бриллианты, почти все лицо укутывали тряпки. Остальные, обмотавшись чем попало, превратились в такие тюки, что я не сумел никого узнать. Лишь Молчун сидел на своем пони, решительно выпрямившись, и глядел прямо перед собой, презирая безжалостный ветер.
Ильмо кивнул мне, проехав ворота.
– Мы уже начали задумываться, – молвил я. «Задумчивость» означала тревогу. Кодекс требовал от меня проявлять безразличие.
– Трудно было ехать.
– Какие результаты?
– На счету Отряда плюс двадцать три, у мятежников – ноль. Для тебя, Костоправ, работы нет, только Йо‑Йо слегка обморозился.
– Прихлопнули Загребущего?
Жутковатые пророчества Загребущего, его умелое колдовство и мастерство полководца превратили Хромого в дурака. Клин едва не перешел в руки врага, когда Госпожа приказала нам взяться за дело. Ее решение волнами шока разошлось по всей империи. Капитан наемников получил средства и власть, которыми обычно наделяли лишь одного из Десяти!
Лишь возможность нанести удар самому Загребущему вынудила Капитана отправить из крепости патруль, иначе он не выгнал бы людей на мороз.
Ильмо освободился от закутывавших лицо тряпок и улыбнулся, но промолчал. Какой смысл утруждать язык, если все равно придется повторять рассказ Капитану?
Я пригляделся к Молчуну и не увидел улыбки на его продолговатом хмуром лице. Он ответил на мой вопрос, слегка кивнув. Все ясно. Еще одна победа, равная неудаче. Загребущий снова сбежал. Быть может, он и нас вынудит спасаться бегством вдогонку за Хромым, этой попискивающей мышью, осмелевшей настолько, что бросила вызов коту.
Все же гибель двадцати трех человек из местной верхушки мятежников кое‑что да значила. Весьма неплохой результат для одного дня работы. Хромой никогда не добивался такого успеха.
Всех пони отвели в конюшню. В большом зале уже несли на стол горячую еду и подогретое вино. Я остался с Ильмо и Молчуном – осталось немного подождать, и я услышу их рассказ.

* * *

В большом зале Мейстрикта сквозняков было лишь чуть поменьше, чем в прочих помещениях. Пока я возился с Йо‑Йо, остальные набросились на еду. Наевшись, Ильмо, Молчун, Одноглазый и Фингал уселись вокруг небольшого стола. Словно ниоткуда появились карты. Одноглазый хмуро взглянул на меня:
– Так и собираешься стоять, засунув палец в задницу? Нам нужен лопух.
Одноглазому не меньше ста лет. Вулканический темперамент умудренного жизнью чернокожего коротышки упоминается в Анналах на протяжении последнего столетия. Нигде не говорится, когда он вступил в Отряд. Семьдесят лет Анналов были утеряны, когда Отряд не смог удержать свои позиции в битве при Урбане. Одноглазый отказался просветить нас относительно событий недостающих лет, сказав, что не верит в историю.
Ильмо сдал карты – по пять каждому игроку и еще пять на стол перед пустым стулом.
– Костоправ! – рявкнул Одноглазый. – Ты будешь играть?
– Нет. Ильмо рано или поздно начнет рассказывать. – Я постучал по зубам кончиком пера.
Одноглазый редко доходил до такой кондиции – из ушей у него валил дым. Изо рта с визгом вылетела летучая мышь.
– Кажется, он раздражен, – заметил я. Остальные заулыбались. Подкалывать Одноглазого – любимое развлечение в Отряде.
Одноглазый терпеть не может всяческие вылазки, но еще больше он бесится, когда упускает что‑нибудь интересное. Ухмылки Ильмо и благожелательные взгляды Молчуна подтвердили, что он пропустил нечто стоящее.
Ильмо перетасовал свои карты, поднес к лицу, приоткрыл и осторожно в них заглянул. Глаза Молчуна блестели. Сомнений нет – у этой парочки наготове особый сюрприз.
На стул, который предлагали мне, уселся Ворон. Никто не стал возражать. Даже Одноглазый никогда не возражает, когда Ворон решает что‑либо сделать.
Ворон. Он холоднее нынешней стужи. Наверное, он стал человеком с мертвой душой. Один его взгляд может заставить вздрогнуть. Он источает могильный хлад. И все же Душечка его любит. Бледная, хрупкая, эфемерная, она держит руку на плече Ворона, пока тот занят картами, и улыбается ему.
В любой игре, где участвует Одноглазый, Ворон – ценный партнер. Одноглазый жульничает. Но если играет Ворон – никогда.

– Она стоит в Башне и смотрит на север. Ее изящные пальцы сжаты. Легкий ветерок просачивается в окно и теребит полуночный шелк ее волос. На нежной щеке искрится слезинка‑бриллиант.
– Йех‑ххоо!
– Ого‑го!
– Автора! Автора!
– Пусть свинья опоросится в твоем спальном мешке, Пуганый! – Эти типы освистали мои фантазии о Госпоже.
Наброски, которые я им прочитал, – моя игра с самим собой. Откуда им знать, а вдруг мои выдумки попали в точку? Госпожу видели только Десять Взятых. Кто знает, какая она – уродливая, прекрасная или?..
– Искрятся бриллианты слез, говоришь? – повторяет Одноглазый. – Мне это понравилось. Полагаешь, она по тебе сохнет, Костоправ?
– Заткни хлебало. Я над твоими развлечениями не насмехаюсь.
Вошел Лейтенант, уселся, обвел нас хмурым взглядом. С недавних пор его любимым занятием стало выражение неодобрения.
Его приход означал, что к нам уже направляется Капитан. Ильмо сложил на груди руки и сосредоточился.
Наступила тишина. В зале словно по волшебству стали появляться люди.
– Закройте долбаную дверь! – буркнул Одноглазый. – Если все так и будут шляться, я себе задницу отморожу. Давай доиграем, Ильмо.
Капитан вошел в зал, занял свое обычное место.
– Мы вас слушаем, сержант.
Капитана не назовешь одной из самых ярких личностей в Отряде, слишком уж он спокоен. Слишком серьезен.
Ильмо положил карты на стол, постучал по колоде, выравнивая их, собрался с мыслями. Иногда его одолевает тяга к четкости и точности.
– Итак, сержант!
– Молчун заметил линию пикетов южнее фермы, Капитан. Мы зашли с севера. Атаковали после заката. Они пытались разбежаться. Молчун отвлекал Загребущего, пока мы занимались остальными. Их было тридцать. Мы уложили двадцать три. Часто перекликались и предупреждали друг друга – мол, как бы случайно не прикончить нашего шпиона. Загребущему удалось скрыться.
Хитрость стала ключом к успеху вылазки. Мы хотели, чтобы мятежники поверили, будто их ряды нашпигованы информаторами. Это усложняет им связь и принятие решений, а Молчуна, Одноглазого и Гоблина подвергает меньшему риску.
Вовремя пущенный слух. Небольшая подтасовка фактов. Намек на подкуп или шантаж. Таково наше лучшее оружие. Мы вступаем в сражение лишь тогда, когда противник загнан в мышеловку. По крайней мере, это идеальный вариант.
– Вы сразу вернулись в крепость?
– Так точно. Только сперва сожгли ферму и пристройки. Загребущий ловко замел свой след.
Капитан уставился на потемневшие от копоти потолочные балки. Тишину нарушал лишь Одноглазый, похлопывавший картами по столу. Капитан опустил взгляд.
– Тогда какого же хрена вы с Молчуном ухмыляетесь, словно два придурка?
– Гордятся тем, что вернулись домой с пустыми руками, – пробормотал Одноглазый.
Ильмо улыбнулся:
– Ошибаешься.
Молчун сунул руку за пазуху грязной рубашки и вытащил кожаный мешочек, который всегда висит на шнурке у него на шее. Его колдовской мешочек. Он вечно набит всякой экзотической гадостью вроде сушеных ушек летучих мышей или эликсира для вызывания кошмарных снов. На сей раз он извлек из него сложенную бумажку. Драматически взглянув на Одноглазого и Гоблина, он начал медленно разворачивать листок. Даже Капитан не выдержал, встал и подошел к столу.
– Осторожнее! – предупредил Ильмо.

– Так это же волосы…
Кто‑то покачал головой, кто‑то хмыкнул, а кто‑то усомнился, в своем ли Ильмо уме. Но Одноглазый и Гоблин трижды обменялись многозначительными взглядами. Одноглазый от волнения что‑то неразборчиво забормотал. Гоблин пискнул пару раз, но что с него взять – он вечно пищит.
– Это действительно его волосы? – произнес наконец Одноглазый. – Точно его?
Ильмо и Молчун излучали самодовольство удачливых конкистадоров.
– Абсоточно, – подтвердил Ильмо. – С его собственного чайника. Мы ухватили старикана за яйца, и он это прекрасно знал. Он задал такого стрекача, что зацепился за дверной косяк и выдрал клок волос. Я это видел своими глазами, да и Молчун тоже. Уф, и силен же он драпать!
– Парни, ему крышка! – заверещал Гоблин, приплясывая от возбуждения. Его голос, обычно напоминающий скрип ржавой дверной петли, превратился почти в визг. – Считайте, что он уже подвешен на мясницкий крюк. На большой такой. А ты что об этом думаешь, жалкий призрак‑недомерок? – промяукал он, обращаясь к Одноглазому.
Из ноздрей Одноглазого выскочила стайка крошечных светлячков. Все они оказались послушными солдатами и быстро построились в воздухе, образовав светящиеся слова: «Гоблин педик». Для неграмотных это утверждение дублировалось синхронным жужжанием крылышек.
Но это неправда. Гоблин самый что ни на есть гетеросексуал. Одноглазый просто решил затеять склоку.
Гоблин сделал парочку пассов. Появилась огромная призрачная фигура, напоминающая Душелова, но ростом до потолка. Склонившись, она устремила на Одноглазого обвиняющий перст. Непонятно откуда звучащий голос прошептал:
– Это ты соблазнил бедную девушку, солдат…
Одноглазый фыркнул, затряс головой, снова фыркнул. Глаза его остекленели. Гоблин хихикнул, с трудом изобразил серьезную мину, но не выдержал и хихикнул вновь, потом крутанулся и принялся отплясывать перед очагом победный танец.
Братья, у которых не хватало интуиции, начали ворчать. Подумаешь, пара волосков. Если к ним добавить пару серебряных монет, то с их помощью разве что деревенская шлюха приворожит клиента.
– Господа! – произнес Капитан. Он все понял.
Балаган тут же прекратился. Капитан посмотрел на колдунов. Подумал. Прошелся. Кивнул, соглашаясь со своими мыслями. И наконец спросил:
– Этого хватит, Одноглазый?
Одноглазый хмыкнул – на удивление низким голосом для столь невысокого человечка.
– Одного волоса или обрезка ногтя уже достаточно. Капитан, он у нас в руках.
Гоблин все еще изображал пляску сумасшедшего. Молчун ухмылялся. Психи они – что тут скажешь?
Капитан снова задумался.
– Мы не можем взяться за это сами, – решил он и зашагал по периметру зала. Шаги его звучали как‑то зловеще. – Придется вызвать одного из Взятых.
Одного из Взятых. Естественно. Три наших колдуна – самый ценный ресурс Отряда. Их необходимо защищать. Но… Холод прокрался в зал и превратил нас в статуи. Одного из таинственных сподвижников Госпожи… Чтоб здесь, в этом зале, оказался кто‑то из этих мрачных лордов? Ну нет…
– Только не Хромой. Его из‑за нас вздули.
– А у меня от Меняющего мурашки по телу бегут.
– Крадущийся в Ночи еще хуже.
– Да откуда тебе знать? Ты ж его не видел.
– Мы справимся сами, Капитан, – заявил Одноглазый.
– И родственнички Загребущего слетятся на тебя, словно мухи на лошадиное яблоко.
– Душелов, – предложил Лейтенант. – Все‑таки он наш покровитель, более или менее.
Предложение пришлось всем по душе.
– Свяжись с ним, Одноглазый, – велел Капитан. – И приготовься к работе, когда он сюда прибудет.
Одноглазый кивнул и ухмыльнулся. Он был в своей стихии, и в его голове уже зарождались хитроумные и грязные планы.
Вообще‑то эту игру по праву следовало бы поручить Молчуну. Но Капитан выбрал Одноглазого, потому что не смог примириться с нежеланием Молчуна говорить, и это Капитана по каким‑то причинам пугало.
Молчун не стал протестовать.

Некоторые из наших местных слуг – шпионы. Мы знаем, кто есть кто, благодаря Одноглазому и Гоблину. Одному из слуг, ничего не знавшему про волосы, позволили смыться с фальшивой новостью о том, будто мы собираемся устроить шпионский штаб в вольном городе Розы.
Когда батальоны редеют, поневоле научишься коварству.

Каждый правитель обзаводится врагами. Госпожа не исключение. Сыны Белой Розы повсюду… Если выбирать чью‑либо сторону, полагаясь на чувства, то присоединяться следует к мятежникам. Они сражаются за все то, что любой назовет благородными целями: свободу, независимость, правду, права… За все субъективные иллюзии, за все бессмертные слова‑символы. А мы – приспешники местного злодея. Мы признаем иллюзии и отрицаем их материальное наполнение.
Не существует самопровозглашенных злодеев, зато самопровозглашенных святых – целые полки и дивизии. А где зло и где добро, в конце концов определяют историки одержавших победу.
Мы отрекаемся от ярлыков. Мы сражаемся за деньги и нечто неопределимое под названием «гордость». Политика, этика и мораль к делу не относятся.

Одноглазый связался с Душеловом. Тот направляется к нам. Гоблин сказал, что прохиндей аж завыл от радости, когда почуял возможность возвыситься за счет Хромого. Взятые грызутся и кусаются хуже невоспитанных детей.
Осаждавшая нас зима сделала короткую передышку. Наши солдаты и местные обитатели Мейстрикта принялись расчищать от снега крепостные дворы. Один из местных исчез. Одноглазый и Молчун, сидя в главном зале, с довольным видом перебрасывались в картишки. Мятежники узнают именно то, что пожелают сообщить им наши колдуны.
– Что там происходит на стене? – спросил я. Ильмо установил на ней блок и полиспаст и теперь выворачивал из кладки один из амбразурных камней. – Что ты собираешься делать с этим блоком?
– У меня новое хобби, Костоправ. Стану ненадолго скульптором.
– Тогда ничего мне не говори. Мне на твои хобби начхать.
– Относись к ним как пожелаешь, дело твое. Кстати, я как раз хотел тебя попросить, чтобы ты отправился за Загребущим вместе с нами. Чтобы потом все правильно записать в Анналы.
– И подпустить там словечко о гениальности Одноглазого?
– Хвали тех, кто этого заслужил, Костоправ.
– Тогда Молчун заслуживает целой главы, верно?
Одноглазый плевался. Рычал. Сыпал проклятиями.
– Сыграть не хочешь? – За столом сидели лишь три игрока, один из них Ворон. Тонк гораздо интереснее, если в него играют четверо или пятеро.
Я выиграл три партии подряд.
– Тебе что, больше заняться нечем? Пошел бы лучше срезал кому‑нибудь бородавку, что ли.
– Ты сам пригласил его играть, – заметил один из солдат, которого Одноглазый не просил вмешиваться.
– Ты любишь мух, Масло?
– Мух?
– Если ты не заткнешь свою пасть, я превращу тебя в лягушку.
Его слова не произвели на Масло впечатления.
– Да ты и головастика не сумеешь в лягушку превратить.
Я ехидно фыркнул:
– Ты сам напросился, Одноглазый. Когда сюда намерен прибыть Душелов?
– Когда доберется.
Я кивнул. Взятые поступают как хотят и обделывают свои дела когда хотят.
– Мы все сегодня просто приветливые симпатяги, верно? Сколько он проиграл, Масло?
В ответ тот лишь ухмыльнулся.
Следующие две партии выиграл Ворон.
Одноглазый поклялся, что сегодня больше не произнесет ни слова. Так что узнать о придуманном им плане нам не суждено. Может, оно и к лучшему. Если объяснения не прозвучат, шпионы мятежников их не подслушают.
Шесть волосков и блок известняка. Что за хреновину они задумали?
Несколько дней Молчун, Гоблин и Одноглазый по очереди трудились над каменной глыбой в конюшне. Время от времени я заходил туда поглазеть на работу. Они меня не гнали, но лишь рычали в ответ на мои вопросы.
Иногда к ним заглядывал Капитан, пожимал плечами и отправлялся к себе в комнату. Там он корпел над стратегией весенней кампании, во время которой все наличные силы империи обрушатся на мятежников. К нему трудно было войти – все свободное место в комнате было завалено стопками карт и кипами донесений.
Как только погода позволит, мы намеревались нанести по мятежникам болезненный удар.
Может, это жестоко, но большинство из нас наслаждалось тем, что мы делаем, – а Капитан больше всех. Нынче его любимой игрой стало мериться умом с Загребущим. Капитан безразличен к мертвецам, горящим деревням и голодающим детям. Как, впрочем, и Загребущий. Две слепые армии, способные видеть лишь друг друга.

Душелов пришел поздно вечером, когда бушевала метель, переплюнувшая буйством ту, в какую угодил со своим отрядом Ильмо. Ветер выл и вопил, наметая в северо‑восточном углу крепости сугробы высотой со стену – снег даже переваливал через нее. Мы стали тревожиться, как бы не замело наглухо запасы дров и сена. Местные сказали, что такой метели у них никто не помнит.
В самый ее разгар объявился Душелов. Буханье его кулака в ворота разбудило весь Мейстрикт. Запели горны, загремели барабаны. Ветер донес охрипшие голоса часовых у ворот – они не смогли их открыть.
Душелов перебрался через стену, вскарабкавшись по сугробу, и свалился вниз, зарывшись в рыхлый снег, набравшийся во дворе. Не очень‑то достойное прибытие для одного из Десяти.
Я заторопился в главный зал. Там, возле весело пылающего огня, уже сидели Одноглазый, Молчун и Гоблин. Вошел Лейтенант, следом за ним Капитан с Ильмо и Вороном.
– Остальные пусть идут спать! – рявкнул Лейтенант.
Вошел Душелов, стянул тяжелый черный плащ, присел на корточки у огня. «Это у него что, показной человеческий жест?» – задумался я.
Худощавое тело Душелова всегда затянуто в черную кожу. Он носит скрывающий всю голову черный морион, черные перчатки и черные сапоги. Монотонность его облачения нарушает лишь пара серебряных значков, а единственное цветное пятно на его теле – неограненный рубин на кинжале, который держит мертвой хваткой лапа с пятью когтями, торчащая из конца рукоятки.
На груди Душелова заметны небольшие округлые выпуклости. В очертаниях его ног и бедер есть что‑то женское. Среди Взятых есть три женщины, но кто они – знает лишь Госпожа. Мы называем их всех «он». Какого они пола, не имеет для нас ни малейшего значения.
Душелов утверждает, что он наш друг и защитник. Пусть даже так, но с его появлением в зале повеяло холодком. Исходящий от него холод не имеет ничего общего с погодой. Когда Душелов рядом, вздрагивает даже Одноглазый.
А Ворон? Не знаю. Мне кажется, Ворон больше не способен на какие‑либо чувства, если только дело не касается Душечки. Когда‑нибудь каменная маска его лица покроется трещинами. Надеюсь, я буду рядом и увижу это.
Душелов поворачивается спиной к огню.
– Итак, – произносит он фальцетом. – Прекрасная погода для приключения. – Баритон. Потом слышатся странные звуки. Смех. Взятый пошутил.
Никто не смеется.
Смеяться нам не полагается. Душелов поворачивается к Одноглазому:
– Рассказывай. – На сей раз тенор, неторопливый и мягкий, слегка приглушенный, словно голос проходит сквозь тонкую стену. Или, как сказал Ильмо, с той стороны могилы.
Одноглазый больше не ведет себя как хвастун или клоун.
– Начнем сначала. Капитан?
– Один из наших информаторов узнал о собрании руководителей мятежников. Одноглазый, Гоблин и Молчун проследили за перемещениями известных нам мятежников…
– Так вы позволили им шляться в свое удовольствие?
– Они привели нас к своим приятелям.
– Разумеется. Один из проколов Хромого. Никакого воображения. Когда он видит мятежника, то сразу его убивает – а заодно и всех, кто подвернется под руку. – Вновь этот зловещий смех. – Не очень эффективно, верно? – Затем еще одна фраза, но на неизвестном мне языке.
Капитан кивнул.
– Ильмо?
Ильмо слово в слово повторил то, что уже рассказывал, и уступил очередь Одноглазому, который набросал схему поимки Загребущего. Я ничего не понял, но Душелов мгновенно ухватил суть и в третий раз рассмеялся.
Я мысленно предположил, что мы собираемся выпустить на волю все самое темное, что есть в человеческой природе.
Одноглазый повел Душелова полюбоваться на свой таинственный камень. Мы придвинулись ближе к огню. Молчун вытащил колоду. Желающих сыграть не нашлось.
Иногда я гадаю: как приближенные Взятых не сходят с ума – ведь они постоянно находятся рядом с ними. Душелов еще симпатяга по сравнению с остальными.
Одноглазый и Душелов вернулись, смеясь.
– Два сапога пара, – пробормотал Ильмо. Он редко высказывает свое мнение вслух.
Душелов вновь подошел к огню.
– Прекрасная работа, господа. Просто отличная. Все сделано с воображением. Это, возможно, поможет выбить их из Клина. Мы отправляемся в Розы, как только улучшится погода. Поедут восемь человек, Капитан, включая двоих ваших колдунов. – После каждой фразы следовала пауза. Каждая произносилась другим голосом. Жуть.
Я слышал, что это голоса тех людей, чьи души захватил Душелов.
Позволив смелости возобладать над желаниями, я вызвался участвовать в экспедиции. Мне хотелось увидеть, как Загребущий будет пойман с помощью волос и блока известняка. Вся яростная мощь Хромого не справилась с этой задачей.
Капитан обдумал мое предложение.
– Хорошо, Костоправ. Поедут Одноглазый и Гоблин. Ты, Ильмо. И выбери еще троих.
– Получается только семь, Капитан.
– Восьмым будет Ворон.
– Ах, Ворон. Ну конечно.
Конечно. Молчаливый и смертельно опасный Ворон станет alter ego  Капитана. Связь между этими двумя не поддается пониманию. Полагаю, это волнует меня потому, что недавно Ворон напугал меня до полусмерти.
Ворон поймал взгляд Капитана. Его правая бровь приподнялась. Капитан ответил едва заметным кивком. Ворон шевельнул плечом. В чем был смысл его ответа? Я не смог догадаться.
Затевалось нечто необычное. Посвященные в тайну уже наслаждались заранее. И хотя я не мог догадаться, чем все обернется, я был уверен, что мне предстоит увидеть что‑то мерзкое и отвратительное.

Буран стих. Вскоре дорога на Розы стала свободной. Душелова одолел зуд нетерпения. Загребущий получил две недели форы, а нам, чтобы добраться до Роз, требовалась неделя. Оставалось надеяться, что пущенные Одноглазым байки о наших шпионах понизят эффективность действий противников.
Мы выехали еще до рассвета, погрузив каменный блок в фургон. Колдуны почти не изменили его формы, выдолбив лишь углубление размером с большую дыню. Я мог лишь теряться в догадках относительно его предназначения. Одноглазый и Гоблин хлопотали вокруг камня, словно жених возле невесты. На все мои вопросы Одноглазый отвечал лишь широкой улыбкой. Скотина.
Погода оставалась ясной. С юга подули теплые ветры. Нам стали попадаться длинные участки раскисшей дороги. И я сделался свидетелем поразительного явления – Душелов спрыгивал в грязь и толкал фургон вместе с нами. Душелов, великий лорд империи.
Розы – главный город провинции Клин, свободный город, республика. Госпожа решила, что нет смысла лишать его традиционной автономии. Миру нужны местечки, где люди любых взглядов и убеждений могут сбросить напряженность повседневности.
Так вот. Розы. Город без правителя. Набитый агентами, шпионами и всяческим сбродом, преступившим закон. В такой обстановке, утверждал Одноглазый, его план обречен на успех.
Когда мы подъехали к городу, над нами нависли его красные стены, темные в лучах закатного солнца, словно засохшая кровь.

В комнату, которую мы снимали, ввалился Гоблин.
– Я нашел подходящее местечко, – пискнул он, обращаясь к Одноглазому.
– Хорошо.
Странно. Они уже пару недель не обменялись и единым бранным словом. Обычно хотя бы час без их склоки казался нам чудом.
Душелов шелохнулся в темном углу, где торчал неподвижно, словно тощий черный куст, негромко споря сам с собой разными голосами.
– Продолжай.
– Это старая городская площадь. На нее выходит десяток улиц и переулков. Ночью плохо освещена. Нет никакого смысла ходить по ней или ездить после наступления темноты.
– Звучит превосходно, – согласился Одноглазый.
– И не только звучит. Я снял комнату с видом на эту площадь.
– Пошли взглянем, – решил Ильмо. Долгое пребывание в комнате всем осточертело. Началась суета. Лишь Душелов сохранял невозмутимость. Наверное, он понимал, почему нам не терпится оказаться на улице.
Разумеется, площадь оказалась именно такой, какой ее описал Гоблин.
– Так в чем, наконец, дело? – спросил я. Одноглазый ухмыльнулся. – Молчальник хренов! – не выдержал я. – В игрушечки играет.
– Сегодня ночью? – спросил Гоблин.
Одноглазый кивнул:
– Если черный призрак прикажет.
– У меня кончается терпение, – объявил я. – Что, в конце концов, происходит? Вы, клоуны, только и делали, что дулись в карты да любовались, как Ворон точит свой ножик. – Он занимался этим часами, и от звука стали, соприкасающейся с точильным камнем, у меня по спине бегали мурашки. Это было знамением. Ворон точил нож лишь в том случае, если ожидал, что ситуация станет паршивой.
В ответ Одноглазый по‑вороньи каркнул.

Фургон мы выкатили в полночь. Хозяин конюшни обозвал нас сумасшедшими. Одноглазый в ответ одарил его одной из своих знаменитых улыбок и сел на место кучера. Мы пошли пешком, окружив фургон.
Наш груз изменился. Кое‑что добавилось. Кто‑то высек на камне надпись. Наверное, Одноглазый – во время очередной своей таинственной отлучки.
Вместе с камнем в фургоне лежали объемистые кожаные мешки и прочный дощатый стол, достаточно крепкий на вид, чтобы выдержать вес глыбы. Ножки стола были сделаны из темного полированного дерева с врезанными в древесину символами из серебра и слоновой кости – очень сложными, иероглифическими и таинственными.
– Где вы раздобыли стол? – спросил я. Гоблин пискнул и рассмеялся. – Но сейчас‑то вы мне можете сказать? – прорычал я.
– Ладно, ладно, – смилостивился Одноглазый, гнусно хихикая. – Мы его сделали.
– Для чего?
– Чтобы положить на него камень.
– Вы мне так ничего и не объяснили.
– Терпение, Костоправ. Всему свое время.
Вот скотина.
Площадь, куда мы прибыли, выглядела странновато – ее окутывал туман, хотя нигде в городе тумана не было.
Одноглазый остановил фургон в центре площади.
– Выволакивайте стол, парни.
– Выволакивайся сам, симулянт! – пискнул Гоблин. – Думаешь, тебе удастся посачковать, пока мы надрываем пупки? – Он обратился за поддержкой к Ильмо: – У этого паршивого инвалида вечно наготове какая‑нибудь отмазка.
– Он прав, Одноглазый, – заметил Ильмо. Одноглазый принялся возмущаться. Ильмо не выдержал и рявкнул: – А ну, стаскивай свою задницу и ползи сюда!
Одноглазый метнул в Гоблина убийственный взгляд:
– В один прекрасный день я тебя прихлопну, огрызок. Наложу на тебя проклятие импотенции. Как тебе такое понравится?
Его слова не произвели на Гоблина впечатления:
– Я бы давно наложил на тебя проклятие тупости, если бы мог усилить то, над чем уже постаралась природа.
– Выгружайте же наконец проклятый стол! – гаркнул Ильмо.
– Нервничаешь? – спросил я. Перепалки колдунов никогда его не раздражали. Он, как и все, считал их развлечением.
– Да. Залезайте с Вороном в фургон и выталкивайте стол.
Стол оказался тяжелее, чем выглядел. Мы смогли вытащить его из фургона лишь совместными усилиями. Притворное кряхтение и ругань Одноглазому не помогли. Я спросил его, как они ухитрились запихать стол в фургон.
– Мы его в фургоне и сделали, болван, – ответил он и принялся покрикивать, требуя переместить стол то на полдюйма в одну сторону, то на полдюйма в другую.
– Оставьте его там, где стоит, – сказал Душелов. – У нас нет времени на ерунду. – Его раздражение оказало должный эффект: Гоблин и Одноглазый тут же перестали грызться.
Мы уложили камень на стол. Я отошел в сторонку, вытирая с лица пот. Вся моя одежда пропотела насквозь – и это в разгар зимы. Сам камень излучал тепло.
– Мешки, – бросил Душелов. Слово было произнесено голосом женщины, с которой я был бы не прочь познакомиться.
Я подхватил один из мешков и закряхтел от натуги – он оказался тяжел. Я свалил его в кучу остальных мешков под столом. Там уже лежало целое состояние. Никогда в жизни не видел столько сокровищ разом.
– Разрежьте мешки, – приказал Душелов. – Скорее!
Ворон полоснул по ним ножом. На булыжники посыпались сокровища. Мы уставились на них, борясь со вспыхнувшей в душе жадностью.
Душелов схватил Гоблина за плечо, взял за руку Одноглазого. Оба колдуна словно съежились. Троица встала лицом к столу с камнем.
– Отгоните фургон, – велел Душелов.
Мне так до сих пор не и удалось прочесть вечную надпись, высеченную на камне. Я быстро приблизился к столу и прочел:

ПУСТЬ ТОТ, КТО ПОЖЕЛАЕТ НАЗВАТЬ
ЭТО БОГАТСТВО СВОИМ,
ПОЛОЖИТ ГОЛОВУ ПРЕЗРЕННОГО ЗАГРЕБУЩЕГО
НА ЭТОТ КАМЕННЫЙ ТРОН.

Ага. Ясно сказано. Откровенно. Просто. Как раз в нашем стиле. Ха.
Я шагнул назад, пытаясь оценить, сколько своих кровных вложил в эту операцию Душелов. В груде серебра я заметил золотые блестки. Один из мешков извергал необработанные драгоценные камни.
– Волосы, – потребовал Душелов. Одноглазый вытащил прядку волос. Душелов припечатал их пальцем к стенке углубления в каменном блоке (как раз размером с голову), потом шагнул назад и взял за руки Гоблина и Одноглазого.
Они начали колдовать.
Сокровища, стол и камень стали испускать золотистое сияние.
Можно считать, что наш архивраг уже покойник. Половина мира попытается овладеть такой добычей. Слишком уж она велика, чтобы противиться искушению. Его предадут свои же.
Впрочем, я увидел, что у него есть слабенький, но все же шанс выкрутиться: Загребущий может украсть сокровище сам. Но ему придется попыхтеть. Никто из пророков мятежников не в состоянии преодолеть магию одного из Взятых.
Колдуны завершили работу.
– Пусть кто‑нибудь испытает защиту, – велел Одноглазый.
Ворон кольнул кинжалом ножку стола. Раздался треск. Ворон выругался и, нахмурившись, уставился на лезвие кинжала. Ильмо сделал выпад мечом. Трах! Кончик его лезвия раскалился добела.
– Превосходно, – произнес Душелов. – Увозите фургон.
Ильмо поручил это одному из солдат. А мы, оставшиеся на площади, перебрались в снятую Одноглазым комнату.
Поначалу мы столпились у окна, желая увидеть продолжение, но энтузиазм быстро испарился.
Розы лишь на рассвете узнали о судьбе, которую мы уготовили Загребущему. Осторожные, но предприимчивые личности изобретали сотни способов добраться до денег. Прочий люд являлся на площадь просто поглазеть. Некая группа хитрецов принялась расковыривать мостовую, намереваясь сделать подкоп. Их прогнала полиция.
Душелов поставил у окна стул и ни на шаг не отходил от своего наблюдательного пункта. Как‑то он сказал мне:
– Придется улучшить охранные чары. Я не предвидел подобной изобретательности.
Удивляясь собственной наглости, я спросил:
– Как выглядит Госпожа? – Я только что дописал очередную порцию своих фантазий.
Душелов медленно обернулся, быстро взглянул на меня:
– Как тот, кто способен прокусить сталь. – Его голос был женским и каким‑то мурлыкающим. Странный ответ. – Надо помешать им пользоваться инструментами, – добавил он.
Вот вам и отчет очевидца. Тоже мне, раскатал губу… Мы, смертные, для Взятых всего лишь предметы. Наше любопытство им абсолютно безразлично. И я укрылся в своем тайном королевстве, населенном воображаемыми Госпожами.
Ночью Душелов модифицировал охранные заклинания. Наутро на площади лежали трупы.
На третью ночь меня разбудил Одноглазый:
– У нас посетитель.
– Что?
– Он голову принес. – Одноглазый так и сиял.
Спотыкаясь спросонья, я подошел к окну. Возле него уже торчали Гоблин и Ворон. Мы скучковались сбоку – никто не желал находиться рядом с Душеловом.
По площади крался мужчина. В его левой руке болталась отрубленная голова, которую он держал за волосы.
– А я все гадал, как долго нам придется ждать начала, – произнес я.
– Тихо! – прошипел Душелов. – Он там.
– Кто?
Душелов оказался терпелив. Поразительно терпелив. Другой Взятый мне бы попросту врезал.
– Загребущий. Тихо, а то он нас почует.
Я так и не понял, как он узнал Загребущего. Возможно, я и не хотел понимать. Такие штучки меня пугают.
– В нашем сценарии запланирован его тайный визит, – пискляво прошептал Гоблин. Как он ухитряется пищать, когда шепчет? – Загребущий обязан  выяснить, кто ему противостоит. А в таком деле он ни на кого не может положиться. – Толстый коротышка горделиво напыжился.
Капитан называет людскую натуру нашим самым острым мечом. Любопытство и стремление выжить завлекли Загребущего в наш дьявольский котел. Но не исключено, что он сумеет обратить наше же оружие против нас. Возможностей для этого у него немало.
Проходили недели. Загребущий являлся вновь и вновь – очевидно, наблюдение приносило ему удовлетворение. Душелов велел нам его не трогать, хоть он и превратил себя в легкую добычу.
Пусть наш ментор и заботлив по отношению к нам, но в жестокости ему не откажешь. У меня создалось впечатление, что он хочет помучить Загребущего неопределенностью его судьбы.

– Город просто помешался на сокровищах, – пискнул Гоблин, радостно приплясывая. – Тебе не мешало бы почаще выходить на улицу, Костоправ. Местные превратили Загребущего в настоящую индустрию. – Он поманил меня в самый дальний от Душелова угол и открыл свой кошелек. – Глянь сюда, – прошептал он.
Я увидел пару горстей монет, некоторые из них золотые.
– С такой тяжестью тебе суждено ходить перекошенным, – заметил я. Гоблин ухмыльнулся. Ухмылка Гоблина – зрелище, достойное наблюдения.
– Я это заработал, продавая сведения о том, где можно отыскать Загребущего, – прошептал он и украдкой взглянул на Душелова. – Высосанные из пальца, разумеется. – Он положил руку мне на плечо – для этого ему пришлось встать на цыпочки. – Ты тоже можешь разбогатеть.
– А я и не знал, что мы здесь для того, чтобы набить мошну.
Гоблин нахмурился, и его круглая бледная физиономия превратилась в сплошные морщины:
– Да ты кто такой? Уж не…
Душелов обернулся.
– Мы тут немного поспорили насчет ставки, господин, – испуганно прохрипел Гоблин. – Обычное дело.
Я громко рассмеялся:
– Весьма убедительно, коротышка. Но не проще ли повеситься?
Он надулся, но ненадолго. Гоблин неугомонен, и его юмор прорывается наружу даже в самых тяжелых ситуациях.
– Это фигня, Костоправ, – прошептал он. – Видел бы ты, чем занимается Одноглазый. Продает амулеты, которые гарантированно указывают владельцу, что рядом находится мятежник. – Быстрый взгляд на Душелова. – И они действительно работают. В определенном смысле.
Я покачал головой:
– По крайней мере, сможет хотя бы рассчитаться с карточными долгами. – В этом весь Одноглазый. Ему туго пришлось в Мейстрикте, где у него не оказалось возможности заняться привычными махинациями на черном рынке.
– Вам же поручили распространять слухи. Подливать масла в огонь, но не…
– Ш‑ш‑ш‑ш! – Он вновь взглянул на Душелова. – Мы этим и занимаемся. В каждой городской забегаловке. Ей‑ей, мельница слухов крутится так, что аж крылья отваливаются. Пойдем. Я тебе кое‑что покажу.
– Нет.
Душелов становится все более разговорчивым. Глядишь, сумею вызвать его на настоящий разговор.
– Тебе же хуже. Я знаю одного букмекера, который принимает ставки на то, сколько Загребущий еще проходит с головой на плечах. А у тебя есть тайная информация, сам понимаешь.
– Катись лучше отсюда, пока свою голову не потерял.
Я подошел к окну. Минуту спустя через площадь проковылял Гоблин, даже не взглянув на нашу ловушку.
– Пусть себе тешатся, – сказал Душелов.
– Что, господин? – Моя новая попытка. Подхалимская.
– Мой слух острее, чем думают твои приятели.
Я уставился на черный морион, пытаясь уловить хоть какой‑то намек на мысли, скрытые под металлом.
– Безобидная возня. – Душелов слегка повернул голову, посмотрел мимо меня. – Подполье парализовано страхом.
– Да, господин.
– Раствор, скрепляющий кирпичи в этом доме, ослабел. Вскоре он начнет крошиться. Этого не произошло бы, захвати мы Загребущего сразу. Из него сделали бы символ, выставили невинной жертвой. Конечно, мятежников опечалила бы потеря, но они продолжили бы начатое им дело. И еще до начала весенней кампании Круг заменил бы Загребущего кем‑нибудь другим.
Я смотрел на площадь. Почему Душелов все это мне говорит? И одним и тем же голосом. Уж не голос ли это самого Душелова?
– Потому что ты думал, что я вершил жестокости ради жестокости.
Я подпрыгнул:
– Но как вы?..
Душелов издал звук, заменяющий ему смех:
– Нет. Я не читал твои мысли. Просто я знаю, как размышляют люди. Ведь я Ловец Душ, ты не забыл?
Бывает ли Взятым одиноко? Страдают ли они без простых приятельских отношений? Без дружбы?
– Иногда. – На сей раз голос женский, обольщающий.
Я обернулся, потом, испуганный, перевел взгляд на площадь.
Душелов угадал и эту мою мысль. Он перевел разговор на Загребущего.
– Просто его устранение не входило в мои планы. Я хотел, чтобы герой Форсберга дискредитировал сам себя.
Душелов знал нашего врага лучше, чем мы подозревали. Загребущий играл в его игру. Он уже совершил две впечатляющих, но тщетных попытки добраться до нашей ловушки. Эти неудачи сильно подорвали его авторитет в глазах сопровождающих. Если верить слухам, Розы склонялись к проимперским симпатиям.
– Когда он выставит себя дураком, мы его раздавим. Как назойливого жука.
– Не недооценивайте его. – Какое нахальство. Давать совет одному из Взятых. – Хромой…
– Неудачное сравнение. Я не Хромой. Они с Загребущим очень похожи. Давным‑давно… Властелин мог бы сделать его одним из нас.
– А как он выглядит? – Не давай ему замолчать, Костоправ. От Властелина до Госпожи всего один шаг.
Душелов поднял руку ладонью вперед и медленно согнул пальцы, словно когти. Его жест заставил меня похолодеть. Мне ярко представилось, как эти когти терзают мою душу. Конец разговора.
Позднее я сказал Ильмо:
– Знаешь, ведь сокровища могли бы быть и ненастоящими. Сошло бы что угодно, раз никто не в силах до них добраться.
– Ты не прав, – возразил услышавший меня Душелов. – Загребущий должен знать, что они настоящие.
Наутро до нас дошла весточка от Капитана – по большей части новости. Несколько мятежников‑партизан сложили оружие в ответ на наше предложение об амнистии. Кое‑какие их регулярные части, пришедшие на юг вместе с Загребущим, отошли севернее. Смятение добралось и до Круга – их встревожила неудача Загребущего в Розах.
– Но почему? – удивился я. – Ведь ничего, в сущности, не произошло.
– Произошло, – ответил Душелов. – В людских умах. Загребущий, а по аналогии с ним и Круг, выглядят бессильными. Ему следовало бы передать командование войсками в Клине другому командиру.
– Будь я генералом‑победителем, я, наверное, не согласился бы на такое унижение, – заметил я.
– Костоправ! – ахнул изумленный Ильмо. Обычно я не выражаю свое мнение вслух.
– Это правда, Ильмо. Ты можешь представить себе любого генерала – нашего или вражеского, – который просит другого генерала занять его место?
Черный морион, скрывающий лицо Душелова, повернулся в мою сторону:
– Их вера умирает. А армия без веры есть армия, потерпевшая поражение куда более сокрушительное, чем на поле битвы. – Когда Душелов говорит на какую‑то тему, ничто не может его отвлечь.
У меня возникло странное ощущение, что он, возможно, как раз из тех, кто способен уступить командование более опытному.
– Теперь мы начнем закручивать гайки. Все мы. Рассказывайте об этом в тавернах. Шепчите на улицах. Травите его. Гоните его. Надавите на него так, чтобы у него не было времени думать. Нужно, чтобы он впал в такое отчаяние, что решился бы на какую‑нибудь глупость.
Я решил, что идея у Душелова правильная. Эта победа будет одержана не на поле боя. Весна уже на носу, но сражения еще не начались. Глаза всего Клина были обращены к вольному городу. Все ждали исхода дуэли между Загребущим и защитником Госпожи.
– Теперь уже нет необходимости убивать Загребущего, – заметил Душелов. – Доверие к себе он потерял полностью. Сейчас мы уничтожаем уверенность его сторонников и всего их движения. – И он возобновил бдение у окна.
– По словам Капитана, Круг приказал Загребущему покинуть город, – сказал Ильмо. – Тот отказался.
– Он восстал против собственной революции?
– Он хочет уничтожить нашу ловушку.
Вот и еще одна грань человеческой натуры, работающая на нас. Самонадеянная гордыня.
– Доставай карты. Гоблин и Одноглазый опять принялись грабить вдов и сирот. Пора облегчить их кошельки.
Загребущий остался в полном одиночестве – озлобленный, знающий что на него охотятся. Исхлестанный пес, бегающий по ночным переулкам. Он не может верить никому. Мне стало его жаль. Почти.
Он дурак. Только дурак продолжает делать ставки, когда его шансы уменьшаются. А шансы Загребущего уменьшались с каждым часом.

Я ткнул пальцем в темный силуэт возле окна:
– Если прислушаться, весьма смахивает на сборище братства шептунов.
Ворон взглянул поверх моего плеча, но ничего не сказал. Мы играли на пару в тонк, борясь со скукой и временем.
От окна доносилось бормотание десятка голосов: «Я это чувствую», «Ты ошибаешься», «Это надвигается с юга», «Надо заканчивать немедленно», «Не сейчас», «Уже пора», «Нужно подождать еще немного», «Мы рискуем удачей. Игра может обернуться против нас», «Опасайся гордыни», «Это уже здесь. Вонь опережает это, словно дыхание шакала».
– Интересно, ему когда‑нибудь удается переспорить самого себя?
Ворон и на этот раз промолчал. Я и прежде пытался разговорить его, когда ощущал в себе побольше храбрости. Тщетно. С Душеловом у меня и то лучше получалось.
Душелов внезапно поднялся и что‑то произнес – гневно и неразборчиво.
– Что случилось? – спросил я. Я устал от Роз. Меня уже тошнило от этого города. Он пугал меня – отправившись прогуляться по его улицам в одиночку, можно было расстаться с жизнью.
Один из призрачных голосов был прав. Мы приблизились к черте, за которой отдача от нашей затеи начала уменьшаться. Во мне уже против моего желания постепенно росло восхищение Загребущим – он отказывался сдаться или убежать.
– Так что случилось? – повторил я.
– Хромой. Он в Розах.
– Здесь? Почему?
– Почуял крупную добычу. Хочет украсть у нас успех.
– То есть спутать нам карты?
– Это его стиль.
– А не могла бы Госпожа?..
– Мы в Розах. Она от нас очень далеко. К тому же ей все равно, кто его прикончит.
Политические дрязги среди приспешников Госпожи. Как странен мир. Я попросту не понимаю тех, кто не принадлежит к Отряду.
Мы живем простой жизнью. Думать нас не заставляют. Это забота Капитана. Мы лишь выполняем приказы. Для большинства из нас Черный Отряд – убежище, спасение от теней прошлого, место, где ты становишься новым человеком.
– Что станем делать? – спросил я.
– Хромого я беру на себя. – Душелов поискал взглядом свое одеяние.
Ввалились Гоблин и Одноглазый – настолько пьяные, что держались на ногах, лишь ухватившись друг за друга.
– Вот хрень, – пискнул Гоблин. – Опять снег пошел. Проклятый снег. А я думал, зима кончилась.
Одноглазый разразился песней – нечто о прелестях зимы. Смысл я уловил, но не более, потому что язык у него заплетался, а половину слов он не помнил.
Гоблин плюхнулся в кресло, позабыв про Одноглазого. Тот свалился к его ногам, облевал Гоблину сапоги и попытался допеть песню, потом пробормотал:
– А где все, чтоб им пусто было?
– Да так, в городе шляются. – Мы с Вороном переглянулись. – Ты можешь в это поверить? Парочка надралась вместе.
– А ты куда, старое привидение? – пискнул Гоблин, обращаясь к Душелову. Тот вышел, не удостоив его ответом. – Скотина. Эй, Одноглазый, старый приятель. Я прав? Старое привидение – настоящая скотина?
Одноглазый оторвался от пола и огляделся. Вряд ли он что‑либо увидел своим единственным глазом.
– Пр‑равлно. – Он скорчил мне рожу. – Ск’тина. Ст’рая ск’тина. – Что‑то показалось ему смешным, и он хихикнул.
Гоблин присоединился к Одноглазому. Поняв, что мы с Вороном не уловили юмора, он изобразил оскорбленное достоинство и произнес:
– Здесь нет наших братьев по духу, старина. В снегу нам и то будет теплее. – Он помог Одноглазому подняться, и они кое‑как доковыляли до двери.
– Надеюсь, они не выкинут какой‑нибудь номер. Почище этого. Например, затеют склоку. Они же прикончат друг друга.
– Тонк, – бросил Ворон и раздал карты. Он вел себя так, словно и в глаза не видел пьяной парочки.
Десять или пятьдесят партий спустя в комнату ворвался один из наших солдат.
– Ильмо не видели? – спросил он.
Я взглянул на него. В волосах солдата таял снег. Лицо у него было бледное и испуганное.
– Нет. А что случилось, Ведьмак?
– Кто‑то пырнул Масло ножом. Кажется, то был Загребущий. Я его спугнул.
– Пырнул ножом? Он мертв? – Я поискал взглядом свою сумку. Раненому я буду нужнее, чем Ильмо.
– Жив. Но сильно порезан. Много крови.
– Почему ты его не привел?
– Я не мог его тащить.
Он тоже был пьян. Нападение на друга немного протрезвило его, но это ненадолго.
– Ты уверен, что это был Загребущий? – Неужели старый дурак пытается нанести ответный удар?
– Конечно. Слушай, Костоправ, пошли. А то он помрет.
– Иду. Уже иду.
– Подожди. – Ворон перебирал свое оружие. – Я тоже иду. – Он взвесил на ладонях два идеально отточенных ножа, выбирая, потом пожал плечами и заткнул оба за пояс. – Плащ накинь, Костоправ. На улице холодно.
Пока я искал плащ, он быстро выяснил у Ведьмака, где находится Масло, и велел оставаться в комнате, пока не придет Ильмо.
– Пошли, Костоправ.
Вниз по лестнице. Улица сменяет улицу. У Ворона обманчивая походка. Кажется, будто он идет неторопливо, но чтобы держаться рядом с ним, нужно пошевеливаться.
Оказалось, что снегопад – еще не самое скверное. Даже там, где горели фонари, видимость составляла не более двадцати футов. Выпало уже шесть дюймов снега – тяжелого и сырого. Но температура понижалась, а ветер усиливался. Еще одна метель? Проклятье! Неужели мы мало от них настрадались?
Мы отыскали Масло в четверти квартала от того места, где ему полагалось находиться. Он заполз под какие‑то ступеньки. Ворон подошел прямо к нему. Ума не приложу, как он догадался, где следует искать. Мы перенесли Масло к ближайшему фонарю. Сам он идти не мог, потому что был в отключке. Я фыркнул:
– Мертвецки пьян. Ему грозит только одна опасность – замерзнуть насмерть. – Он был весь перепачкан кровью, но рана оказалась неглубокой – несколько швов, и все в порядке.
Мы дотащили его до нашего жилища. Я раздел его и принялся орудовать иглой, пока он не в состоянии материться.
Его приятель успел заснуть. Ворон угостил Ведьмака несколькими пинками, пока тот не проснулся.
– Я хочу услышать правду, – заявил Ворон. – Как все произошло?
Ведьмак повторил свой рассказ, настаивая на том, что приятеля ранил Загребущий.
Я усомнился в его словах, Ворон тоже. Но когда я кончил орудовать иглой, Ворон сказал:
– Возьми свой меч, Костоправ.
В его глазах появился охотничий блеск. Мне не хотелось вновь выходить на улицу, но еще меньше мне хотелось спорить с Вороном, когда он в таком настроении. Я отыскал пояс с мечом и щелкнул пряжкой.
Воздух стал холоднее, а ветер сильнее. Снежинки помельчали и сильнее покусывали щеки. Я брел вслед за Вороном, гадая, куда мы идем и зачем.
Он отыскал место, где парня ударили ножом. Свежий снег еще не успел скрыть следы на старом. Ворон присел на корточки и стал смотреть. Я гадал, что он там видит, – по‑моему, в полумраке уже ничего нельзя было разглядеть.
– Может, он и не соврал, – произнес наконец Ворон и уставился в темноту переулка, откуда заявился нападавший.
– Откуда ты знаешь?
Он не ответил.
– Пошли. – Ворон зашагал по переулку.
Я не люблю переулки. А особенно в городах вроде этого, где находит пристанище всякое известное человеку зло и, вероятно, кое‑какое пока еще неизвестное. Но Ворон все шел вперед… Ворон нуждался в моей помощи… Ворон – мой брат по Черному Отряду… И все же, будь я проклят, жаркий огонь и теплое вино мне понравились бы куда больше.
Полагаю, за все это время я провел на улицах города не более трех или четырех часов. Ворон выходил из комнаты еще реже, чем я, и все же он, казалось, знал, куда направляется. Он вел меня по улочкам и переулкам, через пустыри и мосты. В Розах протекают три реки, соединенные паутиной каналов. Мосты – одна из достопримечательностей города.
Но в тот момент мосты меня совершенно не интересовали – больше всего я желал не свалиться на снег и сохранить под одеждой остатки тепла. Ноги превратились в глыбы льда. В сапоги упорно набивался снег, а Ворон был не в настроении останавливаться всякий раз, когда это случалось.
Вперед и вперед. Мили и часы. Никогда не видел так много трущоб и свалок…
– Стоп! – Ворон вытянул руку, преграждая мне путь.
– Что?
– Тихо.
Он прислушался. Я тоже. И ничего не услышал. Впрочем, я мало что слышал и во время нашей вылазки. Но как Ворон выслеживал человека, напавшего на Масло? В том, что он выслеживает именно его, я не сомневался – но как?
Откровенно говоря, никакие поступки Ворона меня не удивляют. Никакие – с того самого дня, когда он на моих глазах задушил свою жену.
– Мы совсем рядом с ним. – Он вгляделся в мельтешение снежинок. – Иди вперед с той скоростью, с какой мы шли. Наткнешься на него через пару кварталов.
– Что? А ты куда? – вопросил я вслед расплывающейся тени. – Чтоб тебе провалиться. – Я набрал в грудь воздуха, еще раз выругался, обнажил меч и пошел вперед. В голове у меня вертелась лишь одна мысль: как мы станем оправдываться, если прикончим не того, кого следует?
И тут я увидел его в полоске света, падающей из двери таверны. Высокий поджарый мужчина, уныло бредущий по снегу и не замечающий ничего вокруг. Загребущий? Откуда мне знать? Из нас только Ильмо и Масло участвовали в рейде на ту ферму…
Сумерки сгустились. Только двое из тех, кто находится в городе, способны опознать Загребущего. Но Масло ранен, а Ильмо я не видел уже… Где он? Под снежным одеялом в каком‑нибудь переулке, холодный, как эта отвратительная ночь?
Мой страх уступил место гневу.
Я сунул меч в ножны и достал кинжал, пряча его под плащом острием вперед. Фигура впереди не оборачивалась.
– Паршивая ночка, старина, верно?
Он что‑то буркнул в ответ. Потом, когда я поравнялся с ним и пошел рядом, посмотрел на меня. Глаза его прищурились, он слегка отодвинулся и вгляделся в меня внимательнее. В его глазах не было страха, он был уверен в себе. Такие не бродят по ночам в переулках трущоб – те шарахаются от собственной тени.
– Что тебе нужно? – услышал я спокойный и прямой вопрос.
Ему нечего было опасаться – я был перепуган за двоих.
– Ты ударил ножом моего друга, Загребущий.
Он остановился. Глаза его на мгновение как‑то странно блеснули.
– Черный Отряд?
Я кивнул.
Он смотрел на меня, задумчиво прищурившись.
– Лекарь. Ты отрядный лекарь по прозвищу Костоправ.
– Рад познакомиться. – Уверен, что в моем голосе было больше силы, чем в моем теле.
«А что же мне теперь делать?» – подумал я.
Загребущий распахнул плащ. В мою сторону метнулся короткий меч. Я отпрыгнул в сторону, распахнул полы плаща, еще раз увернулся и попытался выхватить свой меч.
Загребущий замер. Его глаза встретились с моими. Мне показалось, что они становятся все больше, больше… Я начал проваливаться в два серых колодца… Уголки его рта шевельнулись в улыбке. Он шагнул ко мне, подняв меч…
И внезапно застонал. На его лице отразилось полнейшее недоумение. Я стряхнул его чары, отступил, принял оборонительную стойку.
Загребущий медленно обернулся, вглядываясь в темноту. Из его спины торчал нож Ворона. Загребущий сунул руку за спину и вытащил его. С губ Загребущего сорвался стон. Он пристально посмотрел на нож и запел, медленно выговаривая слова:
– Шевелись, Костоправ!
Это же заклинание! Вот болван! Я позабыл о том, кто такой Загребущий. Мой меч нанес удар.
В то же мгновение из темноты возник Ворон.

Я посмотрел на тело:
– И что теперь?
Ворон опустился на колени, вытащил другой нож – с зазубренным лезвием.
– Кто‑то предъявит права на сокровища Душелова.
– Его кондрашка хватит.
– Собираешься ему все рассказать?
– Нет. Но что мы с ним станем делать? – Бывали времена, когда Черный Отряд процветал, но богатым он не был никогда. Накопление богатств – не наша цель.
– Какая‑то сумма мне пригодится. Рассчитаюсь со старыми долгами. А остальное… Разделите между собой. Отправьте в Берилл. Делайте что хотите. Но не возвращать же все Взятому?
– Дело твое, – пожал я плечами. – Я лишь надеюсь, что Душелов не подумает, будто мы перешли ему дорогу.
– Правду знаем только я и ты. Я ему не скажу. – Ворон смел снег с лица старика. Загребущий быстро остывал.
Потом пустил в ход нож.
Я врач. Я ампутировал конечности. Я солдат. Я видел залитые кровью поля сражений. И тем не менее меня замутило. Как‑то неправильно, когда мертвецу отрезают голову.
Ворон спрятал наш кровавый трофей под плащ. Ему он не мешал.
На обратном пути я спросил Ворона:
– Кстати, а почему мы вообще за ним отправились?
Помолчав, Ворон ответил:
– Капитан в последнем письме просил покончить с этим делом, если мне представится возможность.
Когда мы подошли к площади, Ворон сказал:
– Иди наверх и проверь, на месте ли Душелов. Если нет, то отыщи самого трезвого из наших и отправь его за фургоном. Потом возвращайся сюда.
– Хорошо. – Я вздохнул и торопливо зашагал к нашему дому. Что угодно отдам за толику тепла.
Снега выпало уже на фут. Я начал всерьез опасаться, что отморозил себе ноги.
– Где тебя носило? – рявкнул Ильмо, когда я ввалился в комнату. – И где Ворон?
Я огляделся. Душелова нет. Гоблин и Одноглазый вернулись, но такие пьяные, что их сейчас можно приравнять к покойникам. Масло и Ведьмак оглушительно храпели.
– Как Масло?
– У него все в порядке. Так где ты был?
Я уселся возле огня и стянул сапоги. Ноги мои посинели и онемели, но все же я их не отморозил. Вскоре их начало болезненно покалывать. И вообще я еле передвигал ноги после бесконечных хождений по снегу. Я рассказал Ильмо обо всем.
– Вы его убили?
– Ворон сказал, что Капитан попросил завершить это дело.
– Да, я и не предполагал, что Ворон пойдет и прирежет его.
– Где Душелов?
– Еще не возвращался. – Ильмо ухмыльнулся. – Я сам пригоню фургон. Никому больше не рассказывай. Тут слишком много трепачей. – Он накинул на плечи плащ и торопливо вышел.
Мои руки и ноги немного отогрелись. Произведя в комнате разведку, я позаимствовал сапоги Масло – они оказались примерно моего размера, а ему они сейчас не нужны.
Опять выхожу в ночь. Уже почти утро. Скоро забрезжит рассвет.
Я ждал, что Ворон станет меня упрекать, но меня постигло разочарование – он лишь посмотрел на меня. Ворон замерз и дрожал. Помню, я еще подумал, что он все‑таки человек, как и мы.
– Мне пришлось переобуваться. Ильмо отправился за фургоном. Остальные надрались до бесчувствия.
– А Душелов?
– Еще не возвращался.
– Пора сажать это семечко. – Он шагнул в снежную круговерть. Я торопливо последовал за ним.
На ловушке снег не скапливался, и она по‑прежнему посверкивала золотом. Талая вода скапливалась лужицами под столом, ручейками стекала в сторону и превращалась в лед.
– Как думаешь, Душелов узнает, если ловушка разрядится? – спросил я.
– Почти наверняка. Да и Гоблин с Одноглазым тоже.
– Эта парочка сейчас не перевернется на другой бок, даже если весь дом сгорит.
– И тем не менее… Ш‑ш‑ш! Там кто‑то есть. Иди сюда.
Он повел меня куда‑то в сторону, в обход площади.
«Ради чего я в это ввязался?» – размышлял я, разгребая ногами снег и держа оружие наготове. Неожиданно я уткнулся в спину Ворона.
– Ты что‑то увидел?
Он пристально вгляделся в темноту:
– Здесь кто‑то был. – Он принюхался, медленно поворачивая голову то направо, то налево, потом быстро прошел десяток шагов и показал вниз.
Он оказался прав – след был совсем свежим. Тот, кто здесь находился, торопливо ушел. Я посмотрел на следы.
– Мне это не нравится, Ворон. – Следы отчетливо показывали, что нежданный гость приволакивал правую ногу. – Хромой.
– Точно не скажешь.
– Кто же еще? Ну где же Ильмо?
Мы вернулись к ловушке для Загребущего. Потянулось нетерпеливое ожидание. Ворон расхаживал взад‑вперед и что‑то бормотал. Никогда не видел его столь встревоженным. За все время ожидания он бросил лишь одну фразу:
– Хромой не Душелов.
И в самом деле. Душелов почти человек. Хромой же из тех подонков, которые наслаждаются, пытая детей.
Скрип постромок и визг плохо смазанных колес возвестили о прибытии фургона. Ильмо вывел его на площадь, подъехал к нам и спрыгнул с козел.
– Где тебя носило? – Страх и усталость взвинтили мне нервы.
– Пришлось искать конюха и запрягать лошадей. А в чем дело? Что произошло?
– Здесь бродит Хромой.
– Вот дерьмо! И что он делает?
– Пока ничего. Он…
– Пошевеливайтесь, – рявкнул Ворон. – Пока он не вернулся.
Он подошел к камню с головой Загребущего в руке. Охранных чар словно и не было. Когда голова оказалась в углублении, золотистое сияние погасло. На голову и камень стали опускаться снежинки.
– Начали, – выдохнул Ильмо. – У нас мало времени.
Я схватил мешок и перенес его в фургон. Предусмотрительный Ильмо застелил пол брезентом, чтобы выпавшие монеты не провалились в щели между досками.
Ворон велел мне собирать все, что лежало россыпью под столом.
– Ильмо, вытряхни один мешок и дай его Костоправу.
Сами они грузили мешки, а я ползал на коленях, собирая раскатившиеся монеты.
– Минута прошла, – объявил Ворон. Половина мешков уже лежала в фургоне.
– Слишком много всего рассыпалось, – пожаловался я.
– Если придется, оставим на месте.
– А куда повезем мешки? И как мы их спрячем?
– В сеновале на конюшне, – решил Ворон. – На время. Потом сделаем у фургона фальшивое дно. Две минуты прошли.
– А что делать со следами колес? – спросил Ильмо. – Он сможет нас по ним выследить.
– А с какой стати ему вообще об этом беспокоиться? – засомневался я вслух.
Ворон проигнорировал мои слова и спросил Ильмо:
– Ты не маскировал следы, когда ехал сюда?
– Как‑то не подумал.
– Проклятье!
Все мешки перекочевали в фургон. Ворон и Ильмо стали помогать мне собирать россыпь.
– Три минуты, – произнес Ворон и тут же воскликнул: – Тихо! – Он прислушался. – Ведь Душелов не мог вернуться так скоро, верно? Нет, это опять Хромой. Сматываемся. Ильмо, ты поведешь фургон. Правь к главным улицам, затеряйся среди движения. Я пойду следом за тобой. А ты, Костоправ, постарайся уничтожить ведущие сюда следы фургона.
– А где Хромой? – спросил Ильмо, тщетно вглядываясь в метель.
Ворон показал.
– Нужно от него оторваться, или он все у нас отберет. Иди, Костоправ. Давай, Ильмо, езжай.
– Но, пошли! – Ильмо щелкнул поводьями. Фургон со скрипом покатил.
Я нырнул под стол, набил доверху карманы и побежал прочь от того места, где, по словам Ворона, затаился Хромой.

* * *

Не знаю, насколько удачно я сумел замаскировать следы фургона. Думаю, начавшееся с утра движение на улицах помогло нам больше, чем все, что я сделал. От конюха я тоже избавился. Я протянул парню носок, набитый золотом и серебром, – больше, чем он смог бы заработать на конюшне за несколько лет, – и спросил, не согласится ли он исчезнуть. Желательно, и из города тоже.
– Я даже не потрачу лишней минуты, чтобы забрать свое барахло, – ответил он, бросил в угол вилы и вышел.
Я торопливо вернулся в нашу комнату. Все, кроме Масла, еще дрыхли.
– А, Костоправ, – произнес он. – Как раз вовремя.
– Что, рана болит?
– Угу.
– Похмелье замучило?
– И это тоже.
– Сейчас что‑нибудь придумаем. Ты давно проснулся?
– Да с час назад.
– Душелов был здесь?
– Нет. Кстати, куда он подевался?
– Не знаю.
– Эй, это же мои сапоги. Чего это тебе вздумалось надевать мои сапоги?
– Успокойся. Выпей вот это.
Он выпил, но не угомонился:
– Послушай, почему ты надел мои сапоги?
Я снял сапоги и поставил их возле огня, который уже начал угасать. Масло дышал мне в спину, пока я подбрасывал уголь.
– Если ты не успокоишься, у тебя разойдутся швы.
Наших можно успокоить только так. Когда им даешь медицинский совет, они прислушиваются. И, все еще злясь, Масло снова улегся и заставил себя лежать спокойно, но ругать меня не перестал.
Я стянул с себя промокшую одежду и напялил ночную рубашку, что попалась мне на глаза. Понятия не имею, откуда она взялась. Рубашка оказалась коротковатой. Поставив на огонь чайник, я взял свою сумку и подошел к Маслу:
– Дай‑ка я тебя осмотрю.
Я очищал кожу вокруг раны, и Масло тихонько ругался, когда я услышал звук. Шарк‑стук, шарк‑стук. Шаги замерли возле нашей двери.
– В чем дело? – спросил Масло, ощутив мой страх.
– Это… – Дверь за моей спиной распахнулась. Я обернулся и увидел, что моя догадка оказалась верна.
Хромой подошел к столу, плюхнулся на стул, обозрел комнату. Его взгляд пронзил меня, и я стал гадать, помнит ли он, что я сделал с ним в Весле.
– Как раз поставил чайник, – невинно произнес я.
Он посмотрел на мокрые сапоги и плащ, затем на каждого находившегося в комнате. Потом снова на меня.
Крупным Хромого не назовешь. Если встретить его на улице, не зная, кто он такой, Взятый не произведет особого впечатления. Подобно Душелову, он был одет в однотонную одежду – тускло‑коричневую, поношенную и грязную. Лицо скрывала потертая кожаная маска, с которой капала вода. Из‑под капюшона и маски торчали спутанные пряди волос – черных, припудренных сединой.
Он не произнес ни слова, лишь сидел и пялился на нас. Не зная, что же мне в такой ситуации делать, я закончил обрабатывать рану Масла, затем заварил чай. Разлил в три оловянные чашки, одну дал Маслу, одну поставил перед Хромым, третью взял себе.
И что дальше? Теперь уже не притворишься, будто чем‑то занят. И присесть негде, только возле стола… Вот дерьмо!
Хромой стянул маску. Поднес чашку к губам…
И я не смог отвести глаз.
Я увидел лицо мертвеца или же скверно забальзамированной мумии. Глаза у него были живые и злобные, но прямо под ними я увидел пятно гниющей плоти. В правом углу рта, где не хватало квадратного дюйма губ, виднелись обнаженные десны и пожелтевшие зубы.
Хромой отхлебнул чаю, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Я едва не обмочился.
Я встал и подошел к окну. На улице немного посветлело, и снег падал уже не так густо, но камень я так и не смог разглядеть.
На лестнице затопали сапоги. Вошли Ильмо и Ворон.
– Эй, Костоправ, как тебе удалось отделаться от… – Голос Ильмо сразу стих, едва он заметил Хромого.
Ворон вопросительно посмотрел на меня. Хромой обернулся. Я пожал плечами, когда Хромой не мог меня видеть. Ворон отошел от двери и начал снимать мокрую одежду.
Ильмо сообразил на ходу. Он подошел к огню и разделся.
– О, как здорово избавиться от этой мокрятины! Как дела, Масло?
– Есть свежий чай, – сообщил я.
– Все тело болит, Ильмо, – ответил Масло.
Хромой посматривал на каждого из нас, а заодно на Одноглазого и Гоблина, который понемногу начал шевелиться.
– Вот, значит, как. Душелов привел с собой лучших из Черного Отряда. – Его голос упал до шепота, но даже шепот Хромого наполнил все помещение. – Где он?
Ворон проигнорировал его. Он переоделся в сухие брюки, присел возле Масла и проверил мою работу.
– Здорово ты его заштопал, Костоправ.
– У меня хватает практики.
Ильмо пожал плечами в ответ на вопрос Хромого. Он допил свой чай, налил всем по новой чашке и вновь наполнил чайник из кувшина. Пока Хромой сверлил взглядом Ворона, Ильмо быстро ткнул Одноглазого сапогом в ребра.
– Вы! – рявкнул Хромой. – Я не забыл, что вы устроили в Опале. И во время кампании в Форсберге.
Ворон уселся, прислонившись спиной к стене, вытащил один из своих самого зловещего вида ножей и принялся чистить им ногти. Он улыбался. Улыбался, глядя на Хромого, и в его глазах читалась откровенная насмешка.
Неужели он совсем не знает страха?
– Что вы сделали с деньгами? Они принадлежали не Душелову. Госпожа дала их мне.
Глядя на Ворона, и я набрался смелости:
– Разве вам не полагается сейчас быть в Вязе? Госпожа приказала вам покинуть Клин.
Гнев исказил и без того уродливое лицо. На лбу и левой щеке проступил шрам. Наверное, он тянулся вниз до левого соска Хромого. Этот удар ему нанесла сама Белая Роза.
Хромой резко обернулся. И этот проклятый Ворон сказал:
– Достал карты, Ильмо? Стол освободился.
Хромой оскалился. Уровень напряженности быстро поднимался.
– Я хочу эти деньги. Они мои. У вас есть выбор: или вы соглашаетесь, или нет. И я не завидую вам, если вы откажетесь.
– Если они тебе нужны, пойди и возьми, – сказал Ворон. – Поймай Загребущего. Отруби ему голову. Положи ее на камень. Для Хромого это не составит труда. Загребущий всего лишь бандит. Разве у него есть шанс устоять против Хромого?
Я подумал, что Взятый сейчас взорвется. Но он выдержал. Слова Ворона на мгновение ошеломили его. Но лишь на мгновение.
– Ладно. Значит, вы решили усложнить себе жизнь. – Его улыбка была широкой и жестокой.
Я понял, что напряженность вот‑вот кончится взрывом.

В проеме распахнутой двери шелохнулась тень. Худощавая темная фигура скользнула в комнату, посмотрела на спину Хромого. Я облегченно вздохнул.
Хромой развернулся. Между Взятыми едва не сверкнула молния.
Краем глаза я заметил, что Гоблин сидит, а его пальцы отплясывают в сложном ритме. Одноглазый, уставившись в стену, что‑то шепчет в подушку. Ворон развернул нож для броска. Ильмо вцепился в чайник, готовый выплеснуть кипяток.
Вокруг меня на расстоянии вытянутой руки не было ничего пригодного в качестве метательного снаряда. Так как же мне внести свой вклад? Занести историю в хроники – если выживу?
Душелов сделал едва заметный жест, обошел Хромого и уселся на свой любимый стул. Вытянул руку, подтащил один из стульев и положил на него ноги. Потом взглянул на Хромого:
– Госпожа передала тебе сообщение. На тот случай, если я встречу тебя. Она желает тебя видеть. – Все фразы были произнесены одним голосом, женским и твердым. – Ей не терпится расспросить тебя про восстание в Вязе.
Хромой вздрогнул. Одна из его вытянутых на столе рук нервно дернулась.
– Восстание? В Вязе?
– Мятежники атаковали дворец и казармы.
Тугая кожа на лице Хромого обрела смертельную бледность. Подергивание руки стало более заметным.
– А еще ей хочется знать, почему ты там не был и не отогнал мятежников.
Хромой выдержал лишь три секунды. За это время его лицо стало гротескным. Мне редко доводилось видеть столь откровенный страх. Затем он сорвался со стула и выбежал.
Ворон метнул нож. Тот вонзился в дверную раму, но Хромой этого не заметил.
Душелов рассмеялся. Смех был совсем не такой, как прежде, а звучный, четкий и торжествующий. Душелов встал и подошел к окну.
– Ага. Кто‑то получил приз. Когда это произошло?
Ильмо решил закрыть дверь. Ворон попросил его вытащить нож. Я робко подошел к Душелову, выглянул в окно. Снегопад прекратился, камень был ясно виден. Холодный, утративший свечение и покрытый дюймовым белым покрывалом.
– Не знаю. – Мне оставалось лишь надеяться, что голос прозвучит искренне. – Всю ночь снег падал очень густо. Когда я последний раз смотрел в окно – еще до того, как пришел он, – то ничего не смог разглядеть. Может, сходить посмотреть?
– Не стоит. – Он развернул стул так, чтобы наблюдать за площадью. Позднее, после того как он принял из рук Ильмо чашку чая и выпил ее – отвернувшись, чтобы скрыть лицо, – Душелов негромко добавил: – Загребущий уничтожен. Его шваль в панике. И, что самое приятное, Хромого опять вывели из себя. Неплохо сработано.
– Это была правда? – спросил я. – Насчет Вяза?
– Каждое слово, – веселым голосом подтвердил Душелов. – Остается только гадать, откуда мятежники узнали, что Хромого нет в городе. И как я вовремя понял, откуда дует ветер, и потому успел появиться в Вязе и раздавить восстание прежде, чем накопились последствия. – Еще одна пауза. – Не сомневаюсь, что Хромой над этим задумается, когда придет в себя. – И он вновь рассмеялся – еще тише и еще мрачнее.
Мы с Ильмо занялись завтраком. Обычно стряпней заведовал Масло, так что у нас появился повод нарушить устоявшийся обычай. Через некоторое время Душелов заметил:
– Вам и вашим людям больше нет смысла здесь оставаться. Молитвы вашего Капитана были услышаны.
– Так мы можем отправляться? – уточнил Ильмо.
– А ради чего здесь теперь торчать?
У Одноглазого причины имелись, но мы их проигнорировали.
– После завтрака начинаем собираться, – сказал нам Ильмо.
– Вы что, решили ехать в такую погоду? – изумился Одноглазый.
– Мы нужны Капитану.
Я отнес Душелову тарелку с яичницей. Сам не знаю почему. Он редко ест и почти никогда не завтракает. Но он взял тарелку и отвернулся.
Я выглянул в окно. Толпа уже обнаружила перемену. Кто‑то смел снег с лица Загребущего. Глаза у него были открыты, и казалось, будто он наблюдает. Жуть.
Под столом копошились люди, дрались за оставленные нами монеты. Получившаяся куча мала напомнила мне клубок червей в полуразложившемся трупе.
– Надо бы оказать ему последнюю почесть и похоронить голову, – пробормотал я. – Он был дьявольски сильным противником.
– Для этого у тебя есть Анналы, – ответил Душелов. – Только победитель утруждает себя оказанием почестей поверженному врагу.
К тому времени я уже сидел перед своей тарелкой. Я задумался над смыслом его слов, но в тот момент горячая еда оказалась для меня важнее.

Все, кроме меня и Масла, отправились в конюшню. За мной и раненым солдатом решили прислать фургон. Я дал Маслу кое‑какие лекарства, чтобы подготовить к тряске во время предстоящего переезда.
Ребята задерживались. Ильмо решил натянуть у фургона матерчатый верх и защитить Масло от снега. Ожидая их возвращения, я раскладывал пасьянс.
– Она очень красива, Костоправ, – неожиданно произнес Душелов. – Юная на вид. Свежая. Ослепительная. Но сердце у нее каменное. Хромой по сравнению с ней попросту щенок. Молись о том, чтобы никогда не попасться ей на глаза.
Душелов смотрел в окно. Мне хотелось расспросить его, но я никак не мог придумать хотя бы один вопрос. Проклятье. В тот раз я и в самом деле упустил свой шанс.
Какого цвета ее волосы? Ее глаза? Как она улыбается? Когда такого не знаешь, это очень много значит.
Душелов встал и запахнул плащ.
– Даже если считать только подложенную Хромому свинью, дело того стоило, – сказал он. Возле двери он остановился и пронзил меня взглядом. – Ты, Ильмо и Ворон. Выпейте за меня. Слышал?
Потом он ушел.
Через минуту приехал Ильмо. Мы перенесли Масло в фургон и направились к Мейстрикту. Но еще очень долго мои нервы не стоили и гроша.

Глава четвертая
Шепот

Тот бой дал нам максимум результатов ценой минимума усилий. Я даже не припомню столь легкой победы, когда сражение разыгрывалось полностью по нашим нотам. Для мятежников оно стало серьезной неудачей.
Мы срочно покидали провинцию Клин, где оборона Госпожи рухнула почти в течение суток. Вместе с нами спасались бегством от пятисот до шестисот солдат регулярной армии – остатки разбитых подразделений. Чтобы сэкономить время, Капитан выбрал прямую дорогу на Лорды через Облачный лес, а не более длинную, огибающую лес с юга.
Нас преследовал, отставая на день или два, батальон регулярной армии мятежников. Мы могли бы развернуться и разгромить его, но Капитан решил смыться. Мне понравился ход его мыслей. Сражения под Розами оказались жестокими, погибли тысячи, а к Отряду присоединилось так много новичков, что я стал терять раненых, не успевая оказывать им помощь.
Нам было приказано прибыть в Лорды и поступить в распоряжение Крадущегося в Ночи. Душелов полагал, что Лорды станут мишенью для следующего удара мятежников. Мы уже очень устали, но ожидали еще несколько жестоких сражений до наступления зимы, которая замедлит поступь войны.
– Костоправ! Глянь‑ка сюда! – К тому месту, где сидели я, Капитан, Молчун и еще несколько наших, мчался Блондин, перебросив через плечо обнаженную женщину. Ее можно было бы даже назвать привлекательной, не будь она изнасилована до полусмерти.
– Неплохо, Блондин. Неплохо, – отозвался я и вновь склонился над рукописью. Там, откуда прибежал Блондин, все еще слышались вопли и улюлюканье – солдаты пожинали плоды победы.
– Они просто варвары, – беззлобно заметил Капитан.
– Иногда нужно позволять им сорваться с привязи, – напомнил я. – И лучше здесь, чем в Лордах.
Капитан неохотно согласился. Ему трудно переносить зрелище грабежей и насилия, хотя они и часть нашей профессии. Мне кажется, он тайный романтик – по крайней мере в тех случаях, когда дело касается женщин. Я попробовал улучшить ему настроение:
– Они сами на это напросились, взяв в руки оружие.
– Сколько все это уже тянется, Костоправ? – мрачно спросил он. – Кажется, целую вечность, правда? Ты вообще способен вспомнить то время, когда ты не был солдатом? Какой в войне смысл? Почему мы вообще здесь? Мы продолжаем выигрывать сражения, но Госпожа проигрывает войну. Почему бы им не плюнуть на всю эту бодягу и не отправиться по домам?
Отчасти он был прав. Начиная с Форсберга, война превратилась в одно отступление за другим, хоть мы и делали свое дело хорошо. Клин был в полной безопасности, пока на сцену не вышли Меняющий и Хромой.
Во время последнего отступления мы и наткнулись на этот базовый лагерь мятежников. Вероятнее всего, он служил главным учебным и штабным центром в кампании против Крадущегося. К счастью, мы заметили мятежников раньше, чем они нас. Мы окружили лагерь и обрушились на противника перед рассветом. У них было огромное численное превосходство, но сопротивления мы почти не встретили – большинство мятежников были зелеными новобранцами. Больше всего нас поразило наличие в лагере полка амазонок.
Конечно, мы слышали о них и раньше. Несколько женских отрядов имелось и на востоке, в окрестностях Ржи, где сражения оказались более жестокими и ожесточенными, чем здесь. Там произошло наше первое столкновение, после которого в Отряде стали относиться к женщинам‑воинам с пренебрежением, хотя они сражались лучше своих соотечественников‑мужчин.
В нашу сторону поползли облака дыма – солдаты жгли казармы и здание штаба. Капитан пробормотал:
– Костоправ, пойди проследи, чтобы эти дурни не подожгли лес.
Я встал, подхватил свою сумку и пошел на шум.

Повсюду валялись тела. Придурки мятежники, должно быть, чувствовали себя в полной безопасности, потому что даже не окружили лагерь частоколом или рвом. Тупицы. Это первое, что следует сделать, даже если знаешь, что на сто миль вокруг нет ни единого врага. Крышу над головой сооружают потом. Лучше промокнуть, чем стать покойником.
Пора мне привыкнуть к подобному зрелищу. Я уже давно с Отрядом, и вид последствий сражения тревожит меня меньше, чем следовало бы, – я прикрыл уязвимые места моей морали пластинками брони. Но я до сих пор стараюсь не смотреть на худшее.
Ты – тот, кто сменил меня и теперь пишет эти Анналы, – теперь уже понял, что у меня не хватает смелости записывать всю правду о нашем отряде мерзавцев. Ты знаешь, что они злобны, жестоки и невежественны. Они откровенные варвары, воплощающие в жизнь свои самые жестокие фантазии, и их поведение кое‑как смягчается лишь присутствием нескольких достойных людей. Я редко отображаю эту особенность Отряда, потому что эти люди мои братья, моя семья, а в детстве меня научили не говорить скверно о родственниках. Старые уроки забываются труднее всего.
Ворон смеется, читая мои записи. Он называет их «сиропчиком со специями» и грозится взять Анналы в свои руки и записывать рассказы о происходящем так, как все представало перед его глазами.
Суров этот Ворон. Насмехается надо мной. А кто это там носится по разгромленному лагерю и вмешивается всякий раз, когда у солдат возникает желание немного развлечься пытками?
Кто возит за собой десятилетнюю девочку на старом смирном муле? Не Костоправ, братья. Не Костоправ. Костоправ не романтик. Этот душевный порыв зарезервирован за Капитаном и Вороном.
Естественно, Ворон стал лучшим другом Капитана. Они частенько сидят рядом, словно два валуна, и ведут такие же беседы, какие вели бы два валуна. Их интересует лишь компания друг друга.
Ильмо возглавляет поджигателей – наших братьев не столь юного возраста, уже успевших удовлетворить голод по женской плоти. Те, кто еще шворит повсюду плененных дам, – по большей части наше молодое пополнение.
Они дали мятежникам хорошее сражение под Розами, но враг оказался слишком силен. Тогда против нас выступила половина Круга Восемнадцати, а на нашей стороне были лишь Хромой и Меняющий. Эта парочка потратила куда больше времени на взаимный саботаж, чем на попытки противостоять Кругу. В результате разгром – самое унизительное поражение Госпожи за последние десять лет.
Как правило, Круг по большей части сохраняет сплоченность. И они не тратят на взаимную грызню больше энергии, чем на врагов.
– Эй, Костоправ! – позвал Одноглазый. – Повеселись с нами!
Он швырнул горящий факел в распахнутую дверь казармы. Здание мгновенно взорвалось, тяжелые дубовые ставни сорвало с окон. Язык пламени окутал Одноглазого, он тут же отскочил. Курчавые волосы под полями его занюханной плоской шляпы затлели. Я свалил его на землю и, энергично шлепая Одноглазого одолженной у него же шляпой, загасил ему волосы.
– Ладно, ладно, – проворчал он. – Тебе вовсе не обязательно с таким пылом браться за дело.
Невольно улыбнувшись, я помог ему подняться:
– Ты цел?
– Да так, слегка обжегся, – признался он, напуская на себя ту фальшивую величавость, что присуща котам, совершившим какую‑нибудь выдающуюся глупость. Нечто вроде: «Именно это я и собирался давным‑давно сделать».
Пламя ревело, взметая с крыши горящие соломинки.
– Капитан послал меня проследить, чтобы вы, придурки, не запалили лес, – сообщил я.
Тут как раз из‑за угла горящего дома вышел Гоблин, и его широкие губы растянулись в ехидной ухмылке.
Едва заметив его, Одноглазый завопил:
– Ах, червивые твои мозги! Так это ты подстроил мне пакость!
Испустив душераздирающий вопль, он начал приплясывать. Рев пламени стал более басовитым, а пляска огненных языков приобрела ритмичность. Вскоре мне показалось, что я различаю чью‑то фигуру, корчащуюся в пламени за окном.
Гоблин тоже ее увидел. Его ухмылка исчезла, он сглотнул, смертельно побледнел и тоже принялся плясать. Теперь оба колдуна что‑то завывали и пронзительно вопили, полностью игнорируя друг друга.
Корыто с водой извергло свое содержимое, которое описало в воздухе дугу и выплеснулось на пламя. Следом взвилась в воздух вода из бочки. Рев пламени стал тише.
Одноглазый подскочил поближе и начал тыкать пальцем в Гоблина, пытаясь нарушить его сосредоточенность. Тот отмахивался, уклонялся и попискивал, не прерывая танца. В пламя выплеснулась новая порция воды.
– Какая парочка!
Я обернулся. Подошедший Ильмо любовался представлением.
– И то верно, – согласился я.
Вопящие, завывающие и дерущиеся, Гоблин и Одноглазый словно олицетворяли своих собратьев по ремеслу более крупного масштаба. Разница заключалась лишь в том, что накал их вражды не поднимался и до половины той непримиримой ненависти, что существовала между Меняющим и Хромым. Если копнуть поглубже, легко увидеть, что Одноглазый и Гоблин друзья. Среди Взятых же друзей нет.
– Хочу тебе кое‑что показать, – сказал Ильмо. Я знал, что больше он ничего не скажет, поэтому кивнул и пошел за ним.
Гоблин и Одноглазый продолжали дуэль. Кажется, Гоблин брал верх. Пожар меня больше не беспокоил.
– Ты умеешь разбирать эти северянские закорючки? – спросил Ильмо. Он привел меня в здание, где располагался штаб всего лагеря, и показал на кучу бумаг, которую его люди свалили на пол явно для растопки очередного пожара.
– Думаю, что разберусь.
– Может, отыщешь что‑нибудь в этом хламе?
Я наугад вытянул из кучи лист. Это оказалась копия приказа одному из батальонов армии мятежников: тайно проникнуть в Лорды и укрыться в домах сочувствующих горожан до того момента, когда поступит приказ напасть на защитников города изнутри. Бумага была подписана именем «Шепот», и к ней прилагался список адресов.
– Еще как отыщу! – ахнул я. У меня внезапно перехватило дыхание. Один только этот приказ разоблачал полдюжины секретов мятежников и намекал еще на несколько. – Еще как, – повторил я, хватая следующий лист. Как и первый, то был приказ очередному отряду. Как и первый, он проливал свет на текущую стратегию мятежников.
– Позови Капитана, – велел я Ильмо. – Прихвати Гоблина, Одноглазого, Лейтенанта и всех, кому здесь следует находиться…
Должно быть, вид у меня был зловещий, потому что на лице Ильмо, когда он меня прервал, появилось какое‑то странное, нервное выражение:
– Да что это за чертовщина, Костоправ?
– Все приказы и планы кампании против Лордов. Полный распорядок сражения. – Но кое‑что я приберег напоследок – это я покажу только Капитану. – И поторопись. Возможно, даже минуты могут оказаться решающими. И не позволяй никому жечь подобные бумаги. Ради всего святого, останови их. Мы наткнулись на золотую жилу, так не дай ей улететь в небо дымом.
Ильмо выбежал, хлопнув за собой дверью. Его крики быстро стихли в отдалении. Хороший Ильмо сержант. Он не стал тратить время на вопросы. Покряхтывая, я уселся на пол и начал просматривать документы.
Скрипнула дверь, но я даже не поднял головы. Я лихорадочно выхватывал документы из кучи, быстро проглядывал их и сортировал, раскладывая на стопки. Краем глаза я разглядел заляпанные грязью сапоги.
– Ты можешь это читать, Ворон? – спросил я, опознав владельца сапог.
– Читать? Да.
– Тогда помоги мне разобраться с этой кучей.
Ворон уселся напротив меня. Нас разделяла гора бумаг, такая высокая, что мы едва видели друг друга. Возле Ворона расположилась Душечка – так, чтобы ему не мешать, но в то же время находиться под его защитой. В ее спокойных безрадостных глазах еще отражался ужас, пережитый в той далекой деревне.
Ворон в некотором роде парадигма Отряда. Разница между ним и остальными из нас заключается в том, что он во всем чуточку нас превосходит. Возможно, будучи новичком и нашим единственным братом с севера, он символизирует нашу жизнь на службе у Госпожи. Его моральные муки стали нашими моральными муками. Его молчаливый отказ рыдать и бить себя в грудь при несчастьях совпадает с нашими обычаями. Мы предпочитаем говорить металлическим голосом нашего оружия.
Впрочем, достаточно. К чему пытаться искать смысл всего этого? Ильмо наткнулся на золотую жилу, а мы с Вороном просеивали породу, отыскивая самородки.
К нам ввалились Гоблин и Одноглазый. Никто из них документы читать не мог, и они принялись развлекаться, запустив на стены бесформенные тени и заставив их гоняться друг за другом. Ворон пронзил их злобным взглядом. Когда ты занят делом, их бесконечные клоунские штучки и подколки начинают утомлять.
Колдуны посмотрели на Ворона, прекратили дурачиться и тихонько уселись в углу, словно нашалившие ребятишки. Есть у Ворона такое умение, такая личностная энергия, что заставляет людей, более опасных, чем он сам, вздрагивать под порывами дующего от него ледяного ветра.
Капитан пришел вместе с Ильмо и Молчуном. Через распахнутую дверь я разглядел, что вокруг бывшего штаба ошиваются еще несколько солдат. И как они ухитряются пронюхать, что назревают события?
– Так что ты здесь нашел, Костоправ? – спросил капитан.
Я решил, что по дороге он уже вытянул из Ильмо все, что тот знал, поэтому перешел прямо к сути:
– Это приказы. – Я похлопал по одной стопке. – А это рапорты. – Я похлопал по другой. – Все они подписаны «Шепот». А мы сейчас тягаем морковку в ее личном огороде. – От волнения я даже заговорил фальцетом.

Некоторое время все молчали, лишь Гоблин пискнул пару раз, когда в штаб ввалились Леденец и остальные сержанты. Наконец Капитан уточнил у Ворона:
– Это так?
Ворон кивнул:
– Судя по документам, она периодически наведывалась сюда еще с ранней весны.
Капитан заложил руки за спину и принялся расхаживать. Он стал похож на усталого старого монаха, бредущего на вечернюю молитву.
Шепот – лучший генерал мятежников. Ее упрямый гений сумел удержать восточный фронт, несмотря на все усилия Десяти. Она имеет репутацию самого опасного члена Круга Восемнадцати. Она славится тщательностью, с какой планирует все кампании. В войне, которая зачастую напоминает вооруженный хаос с обеих сторон, ее войска выделяются четкой организацией, дисциплиной и ясностью целей.
– Кажется, она командовала армией мятежников под Ржой, верно? – пробормотал Капитан. Битва за Ржу происходила три года назад. Говорили, что сотни квадратных миль вокруг города были полностью разорены и к концу зимы противники, чтобы выжить, вынуждены были есть собственных мертвецов.
Я кивнул. Вопрос был риторическим. Капитан попросту размышлял вслух.
– И Ржа на несколько лет стала полем боя. Шепот упорно держала фронт, а Госпожа не отступала от своих намерений. Но если Шепот прибыла сюда, значит, Круг решил сдать Ржу.
– И это означает, что они переключились с восточной стратегии на северную, – добавил я. Север оставался слабым флангом Госпожи. Восток уже повержен, а южными морями правят союзники Госпожи. С тех пор как границы империи достигли великих лесов выше Форсберга, она обращала мало внимания на север, и именно там мятежники смогли добиться наиболее впечатляющих успехов.
– Они уже набрали ускорение, – заметил Лейтенант, – взяв Форсберг, выбив нас из Клина, захватив Розы и осадив Рожь. Части мятежников направляются к Висту и Бабе. Их остановят, но Кругу это наверняка известно. Поэтому они теперь пляшут на другой ноге и движутся к Лордам. Если город падет, они почти достигнут границ Ветреного Края. Осталось пересечь Ветреный Край, подняться по Лестнице Слез, и с вершины перевала они всего в ста милях увидят Чары.
– Ильмо, – попросил я, не отрываясь от просмотра и сортировки бумаг, – пошарил бы ты вокруг, вдруг отыщется что‑нибудь еще. Она могла кое‑что спрятать.
– Пусть этим займутся Одноглазый, Гоблин и Молчун, – предложил Ворон. – У них больше шансов что‑либо отыскать.
Капитан одобрил его предложение и повернулся к Лейтенанту:
– Всю суету в лагере прекратить. Карп, вы с Леденцом начинайте готовить людей к маршу. Фитиль, удвоить патрули по периметру.
– Почему? – спросил Леденец.
– Ты ведь не хочешь оказаться здесь, когда вернется Шепот, верно? Гоблин, иди сюда. Свяжись с Душеловом. Эти новости пойдут наверх. Немедленно.
Гоблин скорчил жуткую рожу, потом уселся в углу и принялся бормотать себе под нос. Это было тихое скромное колдовство – для начала.
– Костоправ, – гаркнул Капитан, – вы с Вороном, когда закончите, упакуйте документы. Прихватим их с собой.
– Я бы приберег самые ценные для Душелова, – сказал я. – Если мы хотим извлечь из них какую‑то пользу, то некоторые потребуют немедленного внимания. Я хочу сказать, что кое‑что необходимо сделать быстрее, чем Шепот сумеет что‑либо предпринять, узнав о захвате своих бумаг.
– Верно, – согласился Капитан. – Я пришлю вам фургон. И не теряйте зря времени. – Он вышел.
В доносящихся с улицы воплях послышался ужас. Я вытянул онемевшие ноги, встал и подошел к двери. Солдаты сгоняли пленных мятежников на их прежний плац. Пленники ощутили наше внезапное стремление смыться и решили, что им суждено умереть за несколько минут до того, как подоспеют свои.
Покачивая головой, я вернулся к бумагам. Ворон устремил на меня взгляд, возможно, означавший, что он разделяет мою боль. С другой стороны, не исключено, что он осуждал мою слабость. Трудно сказать наверняка, когда имеешь дело с Вороном.
В дверь протиснулся Одноглазый, протопал к нам и вывалил на пол охапку свертков, обернутых промасленной кожей. К ней еще липли влажные комочки земли.
– Ты оказался прав. Мы откопали это за ее домиком.
Гоблин издал долгий пронзительный вопль, леденящий душу не меньше совиного крика в полуночном лесу. Одноглазый тут же бросился к нему. В такие моменты я начинаю сомневаться в искренности их вражды.
– Он в Башне, – простонал Гоблин. – Он с Госпожой. Я вижу Ее  его глазами… его глазами… его глазами… Мрак! О Боже, мрак! Нет! О Боже, нет! – То был вопль неприкрытого ужаса, который тут же стих до шепота: – Око. Я вижу Око. Оно смотрит прямо сквозь меня.
Мы с Вороном обменялись хмурыми взглядами и пожали плечами. Никто из нас не понял, о чем он бормочет. Теперь Гоблин говорил так, словно впал в детство:
– Пусть она перестанет на меня смотреть. Пусть перестанет. Я буду себя хорошо вести. Пусть отведет взгляд.
– Успокойся, – бормотал Одноглазый, стоя на коленях возле Гоблина. – Все хорошо. Это не настоящее. Все будет хорошо.
Мы с Вороном переглянулись. Ворон повернулся к Душечке и зажестикулировал.
– Я посылаю ее за Капитаном, – пояснил он.
Душечка неохотно вышла. Ворон взял из кучи очередной лист и стал читать. Этот Ворон холоден как камень.
Гоблин еще немного повопил, потом затих, словно умер. Я резко обернулся к нему. Одноглазый поднял руку, показывая, что моя помощь не требуется. Гоблин завершил прием послания.

Гоблин медленно расслабился, с его лица сошло выражение ужаса, щеки порозовели. Я опустился на колени, пощупал артерию на его шее. Сердце колотилось, но пульс постепенно замедлялся.
– Удивляюсь, как он на сей раз не умер, – заметил я. – Ему когда‑нибудь уже было настолько плохо?
– Нет. – Одноглазый выпустил запястье Гоблина. – Но в следующий раз его лучше заменить.
– А это прогрессирующее? – Мое ремесло в чем‑то граничит с их приемами, но лишь отчасти.
– Нет. Некоторое время нам придется поддерживать его уверенность в себе. Похоже, он нарвался на Душелова, когда тот находился в Башне. Думаю, такое приключение кого угодно сведет с ума.
– Выходит, Душелов был у Госпожи, – выдохнул я, не в силах скрыть возбуждение.
Гоблин видел помещения Башни! Он мог даже увидеть Госпожу! Только Десять Взятых входят в Башню и выходят из нее. Воображение людей описывает интерьер Башни в бессчетных зловещих подробностях. Но все это лишь плоды фантазии, а у меня есть живой свидетель!
– Оставь его на время в покое, Костоправ. Он все тебе расскажет, когда придет в себя, – твердо остановил меня Одноглазый.
Они подсмеиваются над моими фантазиями и говорят мне в лицо, что я влюбился в призрака. Возможно, они правы. Иногда мой интерес к Госпоже пугает даже меня, потому что становится очень похож на навязчивую идею.
Ненадолго я даже позабыл о своих обязанностях, и Гоблин перестал для меня быть человеком, братом и старым другом, превратившись в источник информации. Затем, устыдившись, я вернулся к документам.
Целеустремленная Душечка притащила за руку удивленного Капитана.
– А, понял. Он установил контакт, – догадался Капитан, всматриваясь в Гоблина. – Он уже что‑нибудь сказал? Нет? Разбуди его, Одноглазый.
Одноглазый начал было протестовать, затем передумал и тихо потряс Гоблина. Тот не пробуждался – его сон по глубине приближался к трансу.
– Досталось ему? – спросил Капитан. Я все рассказал. Он хмыкнул. – Сюда уже едет фургон. Пусть один из вас займется упаковкой документов.
Я принялся связывать стопки бумаг.
– Когда я говорил про одного из вас, Костоправ, то имел в виду Ворона. А ты иди сюда и будь наготове. Что‑то паршиво Гоблин выглядит.
Гоблин вновь побледнел, его дыхание стало более мелким и частым, с хрипотцой.
– Шлепни его, Одноглазый, – посоветовал я. – Ему, наверное, кажется, что он все еще там.
Пощечина возымела действие – Гоблин распахнул полные ужаса глаза. Узнав Одноглазого, он вздрогнул, глубоко вдохнул и пискнул:
– И меня заставили вернуться к нему? После всего, что я пережил?
Впрочем, голос выдал фальшь его возмущения – в нем оказалось так много облегчения, что его можно было резать ножом на кусочки.
– Раз он способен ругаться, с ним все в порядке, – решил я.
Капитан присел рядом с колдуном на корточки, но спрашивать ни о чем не стал. Гоблин сам заговорит, когда оклемается.
Несколько минут тот приходил в себя, потом сообщил:
– Душелов велел сматываться отсюда. И быстро. Он встретит нас по дороге к Лордам.
– И это все?
Гоблину нечего было добавить, но Капитан все еще надеялся на большее. Если учесть, что пришлось пережить Гоблину, то игра явно не стоила свеч.
Я не сводил с Гоблина глаз – искушение было чертовски сильным.
– Потом, Костоправ, – сказал он, посмотрев на меня. – Мне нужно немного времени, чтобы в голове все улеглось.
Я кивнул:
– Немного травяного чая пойдет тебе на пользу.
– О нет! В рот больше не возьму ту крысиную мочу, что варит Одноглазый.
– Не его чай, а по моему рецепту. – Я отмерил порцию сушеных травок на пинту крепкого настоя, отдал заварку Одноглазому, закрыл свою сумку и занялся документами – на улице уже скрипели колеса фургона.
Перетаскивая в него первую охапку груза, я увидел, что солдаты на плацу приканчивают пленников кинжалами. Капитан решил не рисковать. Он хотел, чтобы нас отделяло от лагеря, когда в нем объявится Шепот, как можно большее расстояние.
Не могу сказать, что я его в чем‑то виню. У него и так отвратительная репутация.
До пакетов, обернутых промасленной кожей, я добрался лишь тогда, когда мы тронулись в путь. Я уселся рядом с возницей и принялся читать, тщетно пытаясь не обращать внимания на жестокую тряску лишенного рессор фургона.
Все, что отыскалось в пакетах, я прочитал дважды, и это лишь увеличило мое смятение.

Воистину дилемма. Рассказывать ли Капитану о моем открытии? А Одноглазому или Ворону? Каждого из них оно заинтересует. Или приберечь все для Душелова? Нет сомнений, тот предпочел бы именно такой вариант. Но возникает вопрос, укладывается или не укладывается эта информация в рамки моих обязательств перед Отрядом? Мне требовался советчик.
Я спрыгнул с козел и постоял, пропуская колонну, пока не увидел Молчуна. Он охранял нас посередине, Одноглазый спереди, а Гоблин сзади. Каждый из них стоил взвода дозорных.
Молчун взглянул на меня сверху вниз из седла крупного черного коня, на котором он ездил, когда пребывал в паршивом настроении, и нахмурился. Из наших колдунов он ближе всех к определению «злой», хотя, как и у многих из нас, его злобность больше образ, чем реальность.
– У меня проблема, – пояснил я. – И серьезная. А ты для меня самый подходящий советчик. – Я огляделся. – Не хочу, чтобы меня кто‑нибудь услышал.
Молчун кивнул и сделал несколько сложных и плавных пассов – так быстро, что не уследить. Внезапно я перестал слышать все, что издавало звуки далее пяти футов от меня. Просто поразительно, как много звуков человек не замечает, пока они не исчезнут. Я рассказал Молчуну о своем открытии.
Молчуна трудно потрясти – он все на свете видел и слышал. Но на сей раз я сумел удивить его по‑настоящему. На мгновение мне даже показалось, что он сейчас что‑то скажет.
– Мне все рассказать Душелову?
Энергичный кивок. Прекрасно. Я в этом и не сомневался. Новость Отряду не по зубам. Она сама нас слопает, если мы прибережем ее для себя.
– А как насчет Капитана? Одноглазого? Или кого другого?
На сей раз он отреагировал не столь быстро и решительно, но все же высказался против. Задав пару вопросов и призвав на помощь интуицию, основанную на жизненном опыте, я понял: Молчун чувствует, что Душелов захочет довести информацию лишь до тех, кому ее следует знать.
– Вот и хорошо. Спасибо, – сказал я и легкой рысцой побежал к голове колонны. По дороге я спросил одного из наших:
– Ворона не видел?
– Впереди с Капитаном.
Как и следовало ожидать. Я побежал дальше.
После краткого размышления я решил подстраховаться, а лучшей страховки, чем Ворон, я и представить не мог.
– Ты читаешь на каком‑нибудь из древних языков? – спросил я его. С ним было трудно разговаривать: он и Капитан ехали верхом, а рядом на муле покачивалась Душечка. Когда я приблизился, мул решил наступить мне на ногу.
– Немного. Это была часть моего классического образования. А почему ты спрашиваешь?
Я проворно отскочил на пару шагов.
– Если ты будешь вести себя так и дальше, животное, то у нас на обед сегодня будет рагу из мула! – заявил я упрямому мулу. Тот фыркнул. Я повернулся к Ворону: – Некоторые из документов – те, что откопал Одноглазый, – оказались старинными.
– В таком случае в них нет ничего важного.
Я пожал плечами и, шагая рядом с его лошадью, заговорил, тщательно подбирая слова:
– Разве заранее узнаешь? У Госпожи и Десятерых очень древняя история.
Я с воплем отскочил, развернулся и побежал обратно, зажимая плечо в том месте, где его куснул упрямый мул. У животного был совершенно невинный вид, зато Душечка хитро улыбалась.
Ее улыбка почти стоила моей боли – она так редко улыбалась.
Я шел назад вдоль колонны, пока не поравнялся с Ильмо.
– Что‑то случилось, Костоправ? – спросил он.
– А? Да нет. Ничего.
– У тебя вид испуганный.
А я действительно испугался. Я приподнял крышку шкатулки – просто из любопытства – и обнаружил, что она наполнена злом. То, что я прочитал, из головы уже не выкинешь.
Когда я позднее увидел Ворона, лицо у него было таким же серым, как у меня. А может, и хуже. Мы пошли рядом, и он вкратце пересказал мне то, что узнал из документов, которые я не смог прочитать.
– Некоторые из них принадлежали магу Боманцу, – сказал он. – Другие датированы эпохой Владычества. Некоторые написаны на теллекурре. Сейчас этот язык используют только Взятые.
– Боманц? – переспросил я.
– Вот именно. Тот самый, что разбудил Госпожу. Шепот каким‑то образом раздобыла его секретные бумаги.
– Ого.
– Вот именно, ого.
Мы разошлись, оставшись каждый наедине со своими страхами.

Душелов появился незаметно. Кроме неизменной кожи, на нем была одежда, чем‑то напоминающая нашу. Никто не заметил, как он оказался в нашей колонне. Не знаю, сколько времени он шагал вместе с нами, – сам я узнал, что он здесь, когда мы вышли из леса после трех дней напряженного марша по восемнадцать часов в сутки. Я с трудом передвигал натруженные ноги и бормотал себе под нос о том, что старею, когда мягкий женский голос поинтересовался:
– Как сегодня дела, лекарь?
Окажись у меня побольше сил, я, наверное, с воплем бы подпрыгнул футов на десять. Но я настолько выдохся, что лишь сделал очередной шаг, обернулся и пробормотал, не в силах преодолеть апатию:
– Что, объявился наконец?
Волна облегчения докатится до меня позднее, но тогда мысли у меня в голове ползли не быстрее, чем шевелились ноги. Когда так долго сматываешься от кого‑нибудь, трудно накачать кровь адреналином. Мир словно лишается внезапных потрясений и страхов.
Душелов пошел рядом со мной, не обгоняя и время от времени поглядывая в мою сторону. Его лица я разглядеть не мог, зато ощущал исходившее от него веселье.
Тут накатило облегчение, а следом за ним – волна изумления собственной наглостью. Меня словно молнией шарахнуло, ведь я ответил Душелову, как одному из наших парней.
– Почему бы нам не взглянуть на эти документы? – спросил он. Настроение у Душелова было откровенно бодрое.
Я привел его к фургону, мы залезли внутрь. Возница, выпучив глаза, бросил на нас один‑единственный взгляд и уставился вперед, весь дрожа и пытаясь стать глухим.
Я сразу передал ему откопанные документы и попробовал улизнуть.
– Останься, – велел он. – Им пока незачем знать. – Ощутив мой страх, он по‑девчоночьи хихикнул. – Ты в безопасности, Костоправ. Более того, Госпожа просила передать тебе ее личную благодарность. – Он вновь рассмеялся. – Она хочет узнать о тебе все, Костоправ. Все как есть. Ты тоже завладел ее воображением.
Страх снова шарахнул меня молотом по голове. Никто не хочет привлечь внимание Госпожи. Душелов наслаждался моим замешательством.
– Может быть, она даже захочет с тобой поговорить, Костоправ. Ах, ты так побледнел. Впрочем, тебя никто не заставляет. Ладно, за работу.
Мне еще не доводилось видеть, чтобы кто‑нибудь читал с такой скоростью. Он буквально проглотил взглядом все документы – и новые, и древние.
– Ты не смог прочитать их все, – сказал Душелов своим деловым женским голосом.
– Не смог.
– И я тоже. Некоторые способна расшифровать лишь Госпожа.
Странно, подумал я. Я ожидал большего энтузиазма. Захват документов обернулся для него удачей, потому что именно он предусмотрительно нанял на службу Черный Отряд.
– Сколько ты смог понять?
Я рассказал о вражеском плане прорыва через Лорды и о том, что означало присутствие Шепот. Душелов усмехнулся:
– Старые документы, Костоправ. Расскажи мне о старых документах.
Я вспотел. Чем мягче и вкрадчивее говорил Душелов, тем больше я чувствовал, что мне следует его опасаться.
– Старый колдун. Тот, кто пробудил всех вас. Некоторые из бумаг были его.
Проклятье. Еще не договорив, я понял, что мне следовало бы прикусить язык. Ворон был единственным в Отряде, кто мог опознать бумаги Боманца как принадлежащие ему. Душелов усмехнулся и по‑дружески хлопнул меня по плечу:
– Я так и думал, Костоправ. Уверенности у меня не было, но я так и думал. Вряд ли ты удержался бы и ничего не шепнул Ворону.
Я промолчал. Мне хотелось солгать, но он знал. 
– У тебя не было другого способа это узнать. Ты сказал ему об упоминании истинного имени Хромого, и ему осталось лишь прочесть все, что он смог. Верно?
Я и на сей раз промолчал. Он был прав, хотя мотивы мои были не до конца братскими. Ворон сводит свои счеты, но Хромой желал смерти для нас всех. 
Разумеется, наиболее ревностно охраняемый секрет каждого волшебника – его истинное имя. Любой враг, вооружившись этим знанием, способен поразить Взятого магией в самое сердце и душу или обмануть иллюзией.
– Ты смог лишь предположить истинное значение вашей находки, Костоправ. Даже я могу о нем лишь догадываться. Но последствия вполне предсказуемы – крупнейшая катастрофа для армии мятежников и грызня среди Десяти. – Он снова похлопал меня по плечу. – Ты сделал меня вторым по могуществу в империи. Госпожа знает все наши истинные имена. Теперь мне известны три других, и к тому же я получил обратно свое.
Неудивительно, что он оказался столь разговорчив. Он уклонился от стрелы, даже не зная, что она в него летит, а кроме того, одновременно получил на халяву возможность схватить Хромого за горло. Попросту говоря, он наткнулся на радужный горшочек, полный власти.
– Но Шепот…
– Ей придется исчезнуть. – Он произнес это низким и ледяным голосом. То был голос убийцы, привычный к вынесению смертных приговоров. – Она должна быстро умереть. В противном случае мы ничего не достигнем.
– А если она уже кому‑то рассказала?
– Не рассказала. Уж я ее знаю. До того, как Госпожа послала меня в Берилл, я сражался с Шепот у Ржи и в других местах. Я преследовал ее среди говорящих менгиров на равнине Страха. Я ее знаю. Она гений, но гений‑одиночка. Если бы она жила во времена первой эры, Властелин сделал бы ее одной из своих слуг. Она служит Белой Розе, но сердце у нее черное, как ночь в аду.
– Я сказал бы то же самое про весь Круг.
– Да, – рассмеялся Душелов. – Каждый из них лицемер. Но с Шепот не сравнится никто. Это просто невероятно, Костоправ. Как она ухитрилась раскопать столько секретов? Как она узнала мое  имя? Я спрятал его идеально. Я восхищаюсь ею. Честно. Такой гений. Такая смелость. Удар через Лорды, марш через Ветреный Край и подъем на Лестницу Слёз. Невероятно. Невозможно. И ведь у нее все могло получиться, если бы не Черный Отряд. И ты. Ты будешь вознагражден, я гарантирую. Но хватит об этом. Мне пора заняться делом. Крадущийся нуждается в этой информации. А Госпожа должна увидеть бумаги.
– Надеюсь, что вы правы, – проворчал я. – Получив пинок в зад, нужно отдохнуть. Я выдохся. Мы носимся и сражаемся уже целый год.
Идиотская фраза, Костоправ. Я ощутил, как нахмурилось лицо под черным морионом. А сколько носится и сражается сам Душелов? Вечность.
– Можешь идти, – бросил он. – С тобой и с Вороном я поговорю потом.
Холодный, ледяной голос. Я поспешил отвалить подальше.

Когда мы добрались до Лордов, там все уже закончилось. Крадущийся действовал быстро и разил сильно. Куда бы мы ни пошли, повсюду натыкались на мятежников, висящих на деревьях или фонарях. Отряд расположился в казармах, ожидая спокойную скучную зиму и предстоящее весной преследование остатков армии мятежников до дремучих северных лесов.
Ах, как сладка была иллюзия, пока не кончилась.

– Тонк! – воскликнул я, бросая на стол пять карт‑картинок, доставшихся мне после раздачи. – Ха! Двойной выигрыш, парни. Двойной. Платите.
Одноглазый, ворча и бурча, подтолкнул мне через стол монеты. Ворон усмехнулся. Даже Гоблин выдавил подобие улыбки. Одноглазый с самого утра не выиграл ни единой партии, даже когда мухлевал.
– Спасибо, господа, спасибо. Сдавай, Одноглазый.
– Ну как ты это проделываешь, Костоправ? Как?
– У него рука быстрее глаза, – предположил Ильмо.
– Все дело в честной жизни, Одноглазый. Запомни, в честной жизни.
В дверь протиснулся злой и хмурый Лейтенант:
– Ворон. Костоправ. Вы нужны Капитану. Срочно. – Он обвел взглядом картежников за несколькими столами: – Дегенераты.
Одноглазый фыркнул, затем едва заметно улыбнулся. Лейтенант был еще худшим игроком, чем он сам.
Я взглянул на Ворона. Капитан был его приятелем, но он пожал плечами и бросил карты на стол. Я рассовал выигрыш по карманам и отправился следом за Вороном в комнату Капитана.
Там был Душелов. Мы не видели его с той встречи на опушке леса, и я надеялся, что он слишком занят, чтобы возвращаться к нам. Я посмотрел на Капитана и попытался по выражению его лица угадать наше будущее. Радости на его лице я не заметил.
А если Капитан не радуется, то и я тоже.
– Садитесь, – сказал он. Нас поджидали два стула. Капитан прошелся по комнате, о чем‑то думая, и наконец сказал: – Мы получили приказ – прямо из Чар – перебраться в другое место. Вместе со всей бригадой Крадущегося. – Он махнул в сторону Душелова, переадресуя объяснения ему.
Тот словно и не заметил, погрузившись в свои мысли. Наконец он еле слышно спросил:
– Ты хорошо управляешься с луком, Ворон?
– Средне. Не чемпион.
– Намного лучше, чем средне, – возразил Капитан. – Чертовски хорошо.
– А ты, Костоправ?
– Когда‑то стрелял неплохо. Но уже несколько лет не натягивал тетиву.
– Потренируйтесь. – Душелов тоже принялся расхаживать. Комнатка была маленькая, и я все опасался, что они вот‑вот столкнутся. Через минуту Душелов продолжил: – Многое произошло. Мы пытались захватить Шепот в ее лагере, но в последний момент упустили. Она почуяла ловушку. Она все еще в тех краях, где‑то прячется. Госпожа подтягивает туда войска со всех сторон.
Это объясняло замечание Капитана. Но мне не стало яснее, почему я должен вспомнить искусство лучника.
– Насколько нам известно, – продолжил Душелов, – мятежники не знают о том, что там произошло. Пока. У Шепот не хватило духу рассказать о своей неудаче. Она гордая женщина. Похоже, сперва она хочет нам отомстить.
– Как? – спросил Ворон. – Она не сможет собрать даже взвода.
– Воспоминаниями. Информацией из закопанных бумаг, которые вы отыскали. Вряд ли она знает, что они у нас. Она была вдалеке от своего штаба, когда Хромой невольно сделал нам подарок, а потом она укрылась в лесу. И лишь мы четверо, не считая Госпожи, знаем про документы.
Мы с Вороном кивнули. Теперь мы поняли обеспокоенность Душелова. Шепот знала его истинное имя, и теперь он превратился в ходячую мишень.
– И что же требуется от нас? – с подозрением спросил Ворон. Он опасался, что Душелов решил, будто мы сами расшифровали имена. Он даже предлагал мне убить Взятого раньше, чем он убьет нас. Взятые не бессмертны и уязвимы, но до них дьявольски трудно добраться. У меня никогда не возникало даже желания рискнуть.
– У нас троих будет особая миссия.
Мы с Вороном переглянулись. Что он задумал?
– Капитан, будьте любезны на минуту выйти, – попросил Душелов.
Капитан с явной неохотой вышел, шаркая ногами. Впрочем, его неудовольствие и медвежья походка в подобных случаях напускные. Полагаю, он не догадывается, что мы уже давно его раскусили, и продолжает так себя вести, надеясь на нужный эффект.
– Я не собираюсь увести вас в укромное место и там прикончить, – заявил Душелов. – Нет, Ворон, я не думаю, что вы узнали мое истинное имя.
Жуть какая‑то. Я невольно втянул голову в плечи. Ворон шевельнул рукой. В ней возник нож, которым он принялся чистить под ногтями, хотя они в этом вовсе не нуждались.
– Суть вот в чем: Шепот подкупила Хромого после того, как мы выставили его дураком в затее с Загребущим.
– И это объясняет события в Клине, – выпалил я. – Мы крепко залатали прорехи, но за сутки все опять развалилось. А во время битвы под Розами он вообще вел себя дерьмово.
– Поражение под Розами – его вина, – согласился Ворон. – Но никто и не подумал о предательстве. В конце концов Хромой – один из Десяти.
– Верно, – подтвердил Душелов. – Его предательство многое объясняет. Но Клин и Розы уже в прошлом, а сейчас нас интересует будущее. Нам нужно избавиться от Шепот быстрее, чем она нанесет нам очередное поражение.
Ворон посмотрел на Душелова, затем на меня и вновь занялся бессмысленным маникюром. Я тоже не поверил Взятому. Мы, смертные, для них всего лишь игрушки и инструменты. Они способны выкопать из могилы кости своей бабушки, лишь бы угодить Госпоже.
– В этом наше преимущество перед Шепот, – сказал Душелов. – Мы знаем, что она согласилась завтра встретиться с Хромым…
– Откуда? – спросил Ворон.
– Я  этого не знал, но Госпожа сказала мне.  Хромой не подозревает, что нам про него все известно, зато знает, что долго он не протянет. Вероятно, он попробует договориться с Кругом, чтобы они его защитили. Он понимает, что если это ему не удастся, то он покойник. А Госпожа хочет, чтобы Хромой и Шепот умерли вместе, тогда Круг станет подозревать, что именно она продалась Хромому, а не наоборот.
– Ничего не выйдет, – буркнул Ворон.
– Они в это поверят.
– Значит, мы с Вороном должны их прикончить. Стрелами. А как, интересно, мы их отыщем?
Уж самого‑то Душелова там не будет, что бы он ни говорил. И Шепот, и Хромой ощутят его присутствие задолго до того, как он приблизится на расстояние выстрела.
– Скоро Хромой со своими войсками двинется маршем через лес. Не зная, что его подозревают, он не станет прятаться от Ока Госпожи, полагая, что его маневры будут восприняты как поиск Шепот. Госпожа сообщит нам его местонахождение. Я выведу вас на его след. Когда парочка встретится, вы их прикончите.
– Конечно, – фыркнул Ворон. – Что может быть проще? Словно на индюков охотиться.
Он метнул нож – тот глубоко вонзился в оконную раму – и вышел.
Я тоже был не в восторге от такого расклада. Я смотрел на Душелова и две‑три секунды мысленно спорил с самим собой, пока страх не побудил меня отправиться вслед за Вороном.
Уходя, я взглянул на Душелова – усталого, с поникшими плечами. Наверное, им тяжело жить с такой репутацией. Всем хочется, чтобы их любили.

Я записывал свою очередную фантазию о Госпоже, а Ворон методично посылал стрелу за стрелой в красную тряпку, приколотую к соломенному чучелу. Сам я, тренируясь незадолго до него, с трудом попадал в чучело, не говоря уже о тряпке‑мишени. Казалось, Ворон просто не способен промахиваться.
На сей раз я размышлял над детством Госпожи. Когда я думаю о каком‑нибудь злодее, мне всегда хочется заглянуть в его детство. Какие ниточки соединяли существо в Чарах с маленькой девочкой, которой когда‑то была Госпожа? Возьмем маленьких детей. Практически все они милы и сладки, как смесь меда с маслом, их любят и берегут. Так откуда же тогда берутся злобные взрослые? Проходя через нашу казарму, я все гадал: ну как смеющийся любопытный малыш мог превратиться в Трехпалого, Поддатого или Молчуна?
Маленькие девочки вдвое драгоценнее и невиннее мальчиков. Мне не известен ни один народ, который относился бы к ним иначе.
Так откуда же взялась Госпожа? Или, кстати, Шепот? Я сидел и записывал свои мысли по этому поводу.
Рядом со мной уселся Гоблин и прочитал только что написанное.
– Я с тобой не согласен, – заявил он. – Думаю, она с самого начала приняла сознательное решение стать такой, какова она есть.
Я медленно повернулся к нему, остро ощущая присутствие Душелова – он стоял в нескольких шагах позади меня, наблюдая за стреляющим Вороном.
– Вообще‑то, Гоблин, я сам сомневаюсь, что все было именно так. Тут все… Словом, сам знаешь. Когда хочешь понять, подбираешь такие мысли, с которыми можешь справиться.
– Мы все так поступаем. В обычной жизни это называется «придумывать отговорки». Истинные, обнаженные мотивы слишком грубы, чтобы их проглотить. К тому времени, когда большинство людей достигает моего возраста, они успевают столь часто и столь успешно наводить глянец на свои мотивы, что теряют с ними всякую связь.
Я заметил упавшую мне на колени тень и поднял голову. Душелов вытянул руку, приглашая меня взять лук и сменить Ворона. Тот уже вытащил из чучела свои стрелы и стоял, поджидая меня.
Три моих первых стрелы угодили в красную тряпку.
– Ну, что ты на это скажешь? – спросил я, поворачиваясь к Ворону.
Душелов прочитал мои фантазии и поднял голову:
– Нет, Костоправ! Все было совсем не так. Разве ты не знал, что она убила свою сестру‑близнеца, когда ей было четырнадцать лет?
Вдоль моего позвоночника пробежались крысы с ледяными коготками. Я повернулся и выпустил стрелу. Она пролетела далеко в стороне от чучела. Я быстро пустил еще несколько, но лишь распугал в отдалении голубей.
Душелов взял у меня лук.
– У тебя нервы сдают, Костоправ. – Он быстро вогнал три стрелы подряд в круг менее дюйма в поперечнике. – Возьми себя в руки. Там напряжение будет куда сильнее. – Он протянул мне лук: – Весь секрет в сосредоточенности. Считай, будто делаешь операцию.
Считать, будто я делаю операцию. Верно. Я ухитрялся проделывать поразительные вещи прямо на поле боя. Все верно. Только тут все иначе.
Бессмертное оправдание. Да, но… тут все иначе.
Я собрался и успокоился настолько, что сумел вогнать оставшиеся в колчане стрелы в чучело. Вытащив их, я уступил место Ворону.
Гоблин протянул мне бумаги и перо. Я раздраженно скомкал свою писанину.
– Тебе нужно что‑нибудь для укрепления нервов? – спросил он.
– Да. Железные опилки, или чем там питается Ворон. – Мое самоуважение весьма пошатнулось.
– Попробуй это. – Гоблин протянул мне шестиконечную серебряную звезду на цепочке. В центре ее была изображена черная медуза.
– Амулет?
– Да. Нам кажется, завтра он тебе пригодится.
– Завтра? – Считалось, что никто не знает о том, что предстоит нам завтра.
– У нас есть глаза, Костоправ. Это же Отряд. Может, мы не знаем, что произойдет, но догадываемся, если что‑то затевается.
– Верно. Спасибо, Гоблин.
– Мы сделали его втроем – Одноглазый, Молчун и я.
– Спасибо. А как же Ворон? – Когда кто‑то делает подобные жесты, я чувствую себя увереннее, сменив тему разговора.
– Ворону амулет не нужен. Он сам себе амулет. Садись. Давай поговорим.
– Я ничего не смогу тебе рассказать.
– Знаю. Но я подумал, ты захочешь узнать кое‑что про Башню. – Он еще не рассказывал мне о своем визите туда, а я не расспрашивал – пусть решает сам.
– Хорошо. Расскажи. – Я взглянул на Ворона. Стрела за стрелой вонзались в тряпку.
– Ты разве не собираешься все записать?
– Ах да. – Я приготовил перо и бумагу. То, что я веду и храню Анналы, производит на всех огромное впечатление – ведь в них единственная надежда каждого из братьев на бессмертие. – Я рад, что не стал с ним спорить.
– С кем спорить?
– Ворон хотел, чтобы мы сделали ставки на то, кто из нас стреляет точнее.
Гоблин фыркнул:
– Ты, я вижу, поумнел и больше не попадаешься в ловушки для простаков. Готовь перо. – И он начал рассказывать.
Он мало что добавил к слухам, которые я успел собрать здесь и там. Он описал место, куда попал, как большую пустую комнату, мрачную и пыльную. Примерно этого я и ожидал от Башни. Как и от любого замка.
– Как она выглядит? – Это была самая интригующая часть головоломки. Я успел сотворить себе образ темноволосой, вечно молодой красавицы, чья сексуальная привлекательность ошарашивает смертных не хуже удара дубинки. Душелов говорил, что она прекрасна, но пока я не располагал мнением независимого наблюдателя.
– Не знаю. Не помню.
– Что значит «не помню»? Как ты можешь не помнить?
– Успокойся, Костоправ. Я просто не помню. Она стояла передо мной, потом… Потом я увидел лишь огромный желтый глаз, который становился все больше и больше и смотрел прямо сквозь меня, узнавая все мои секреты и тайны. Вот и все, что я помню. Мне этот глаз до сих пор в кошмарах снится.
Я разочарованно вздохнул:
– Наверное, мне следовало такого ожидать. Знаешь, она сейчас может пройти мимо нас, но никто и не подумает, что это она.
– Полагаю, именно этого она и желает, Костоправ. Если все развалится и станет таким, каким было до того, как ты отыскал те бумаги, она просто уйдет. Только Взятые способны ее опознать, а уж о них она как‑нибудь позаботится.
Сомневаюсь, что все окажется настолько просто. Люди вроде Госпожи не способны воспринимать себя на второстепенных ролях. Низверженные принцы все равно ведут себя как принцы.
– Спасибо, что рассказал мне все, Гоблин.
– Не стоит благодарности. Рассказывать‑то, по сути, нечего. Меня лишь волновало, что я столь долго откладывал наш разговор.
Ворон успел опустошить колчан и извлечь из чучела стрелы.
– Сходил бы ты да подбросил Одноглазому клопов в спальный мешок, или еще чем‑нибудь занялся, – посоветовал он Гоблину. – Мы тут делом занимаемся. – Он явно нервничал из‑за того, что так много мазал по мишени.
Нам придется полагаться друг на друга. Если кто‑нибудь из нас промахнется, то не исключено, что мы умрем быстрее, чем успеем выпустить по второй стреле. Но об этом мне совсем не хотелось думать.
Все же такие мысли заставили меня сосредоточиться, и на сей раз большинство моих стрел угодило в красную тряпку.

Мне было дьявольски трудно выполнить свою обязанность вечером накануне того дня, когда нам с Вороном предстояло отправиться в неизвестность, но Капитан отказался нарушить трехсотлетнюю традицию. Он также отказался рассмотреть наши протесты по поводу того, что нас нанял Душелов, равно как и требование поделиться дополнительной информацией, которой он, несомненно, располагал. Я прекрасно понимал, чего именно и почему Душелов хочет добиться, но никак не мог догадаться, почему он выбрал для этого меня и Ворона. И то, что его прикрывал Капитан, лишь еще больше все запутывало.
– Хочешь знать почему, Костоправ? – переспросил он наконец. – Потому что я тебе приказываю, вот почему. А теперь выматывайся отсюда и иди читать.
Раз в месяц весь Отряд собирается вечером послушать летописца, зачитывающего отрывки из записей своих предшественников. Считается, что подобные чтения дают братьям возможность соприкоснуться с нашей историей и традициями, которые тянутся в прошлое на столетия и на тысячи миль.
Я разместил выбранную рукопись на некоем подобии аналоя и произнес обычное вступление:
– Добрый вам вечер, братья. Я прочитаю отрывки из Анналов Черного Отряда, последнего из Свободных Отрядов Хатовара. Сегодня я буду читать из Книги Кетте, датируемой началом второго столетия истории Отряда, которую пополняли летописцы Осадок, Агрип, Дуб и Солома. В то время Отряд служил болебогу Чён Делора. Тогда Отряд еще был полностью чернокожим.
Отрывок, который вы услышите, принадлежит перу летописца Соломы и посвящен роли Отряда в событиях, связанных с падением Чён Делора.
Я начал читать, мысленно отметив, что Отряд служил многим правителям‑неудачникам.
Эпоха Чён Делора во многом схожа с нашей, хотя тогда, имея в своих рядах более шести тысяч человек, Отряду было легче влиять на свою судьбу.
Начав читать, я позабыл обо всем. Старина Солома классно владел пером. Я читал три часа без передышки, громыхая, словно свихнувшийся пророк, и едва не ввел слушателей в транс. Когда я закончил, меня наградили овацией. Я отошел от аналоя с ощущением, будто завершил главное дело своей жизни.
Физические и моральные последствия моего спектакля навалились на меня уже в казарме. Поскольку я наполовину офицер, мне полагается собственная комнатушка, и я, пошатываясь, направился прямиком туда.
Меня поджидал Ворон. Он сидел на моей койке и что‑то мудрил со стрелой, древко которой было обернуто серебряной полоской. Кажется, он на ней что‑то вырезал. Не будь я таким уставшим, меня это наверняка заинтересовало бы.
– Ты был превосходен, – сообщил мне Ворон. – Даже я это почувствовал.
– Да ну?
– Ты заставил меня понять, что значило в те времена быть членом Черного Отряда.
– И что это до сих пор означает для некоторых.
– Да. И даже больше. Ты проник им в самую душу.
– Да, конечно. А что ты делаешь?
– Готовлю стрелу для Хромого. Вырезаю на ней его истинное имя. Мне его сообщил Душелов.
– А‑а, понятно. – Я был настолько вымотан, что решил обойтись без уточнений. – А что ты от меня хотел?
– Впервые с тех пор, как моя жена и ее любовники попытались убить меня и украсть мои права и титулы, ты заставил меня хоть что‑то почувствовать. – Он встал, прищурился и взглянул вдоль древка стрелы. – Спасибо, Костоправ. За то, что я некоторое время вновь ощущал себя человеком.
И он вышел.
Я рухнул на койку и закрыл глаза, вспоминая, как Ворон задушил свою жену, как молча снял с нее обручальное кольцо. Выпалив одну короткую фразу, он раскрылся передо мной больше, чем за все время со дня нашей первой встречи. Странно.
Я заснул, размышляя о том, что он расквитался со всеми, кроме главного источника своих несчастий. Хромой оставался неприкосновенным, потому что был одним из слуг Госпожи. До сегодняшнего дня.
Завтра меня и Ворона ждала неизвестность. Я гадал о том, что ему сегодня приснится. И о том, останется ли у него цель в жизни, если Хромой умрет. Человек не может выжить, черпая силы лишь в ненависти. Так будет ли он утруждать себя попыткой остаться в живых среди того, что нам предстоит?
Возможно, именно это он и хотел мне сказать.
Я испугался. Человек, который так думает, может стать слегка самонадеянным и опасным для окружающих.

Чьи‑то пальцы сомкнулись на моем плече.
– Пора, Костоправ. – Меня разбудил сам Капитан.
– Да. Я проснулся. – В эту ночь я плохо спал.
– Душелов уже готов отправиться в путь.
– Который час? – спросил я, заметив, что еще темно.
– Почти четыре. Душелов хочет уйти до рассвета.
– Понятно.
– Слышишь, Костоправ? Будь там поосторожнее. Я хочу, чтобы ты вернулся.
– Конечно, Капитан. Ты же знаешь, я не любитель лезть на рожон. Но все‑таки, почему именно я и Ворон? – Быть может, сейчас он мне скажет?
– Душелов сказал, что Госпожа называет это наградой.
– Серьезно? Ничего себе награда… – Я пошарил вокруг, отыскивая сапоги. Капитан уже шел к двери. – Капитан! Спасибо.
– Не за что. – Он знал, что я благодарил его за заботу.
Когда я завязывал шнурки на куртке, в дверь просунулась голова Ворона:
– Готов?
– Еще минутка. Холодно на улице?
– Прохладно.
– Плащ прихватить?
– Не помешает. Кольчугу надел? – Он коснулся моей груди.
– Да. – Я надел плащ, взял лук и подбросил его на ладони. На мгновение я ощутил на груди холодок амулета, который мне дал Гоблин. Я мысленно понадеялся, что он мне поможет.
– Я тоже надел, – улыбнулся Ворон.
– Тогда пошли, – улыбнулся я в ответ.
Душелов ждал нас во дворе, где мы накануне тренировались в стрельбе из лука. На него падал свет из окон отрядной столовой – пекари уже усердно трудились. Душелов стоял неподвижно, как на параде, левой рукой прижимая к боку сверток, и смотрел в сторону Облачного леса. На нем было лишь обычное кожаное одеяние и морион. В отличие от некоторых Взятых, он редко носил оружие, предпочитая полагаться на свое тавматургическое искусство.
Он разговаривал сам с собой. Зловещие оказались разговоры: «Хочу увидеть, как он падает замертво. Ждал этого четыреста лет». – «Мы не сможем подойти настолько близко. Он нас почует». – «Тогда откажись от любой магии». – «Ну, нет! Слишком рискованно!»
Слышался целый хор голосов. Когда два из них говорили одновременно, мне становилось по‑настоящему жутко.
Я встретился взглядом с Вороном. Тот пожал плечами. Его Душелов не пугал. Но Ворон, в конце концов, вырос во владениях Госпожи и видел всех Взятых. Душелов, вероятно, один из наименее злобных.
Минуты две мы прислушивались, но фразы не становились осмысленнее. Наконец Ворон не выдержал и рыкнул:
– Господин, мы готовы. – В его голосе ощущалось легкое волнение.
Сам я словно онемел. Мысли мои вертелись вокруг лука, стрелы и дела, которое мне предстоит сделать. Я представил, как натягиваю тетиву и отпускаю ее, как прослеживаю взглядом полет стрелы, и неосознанным движением провел пальцами по подарку Гоблина, поймав себя на том, что делаю это уже не первый раз.
Душелов встряхнулся, словно мокрый пес, и как‑то внешне подобрался. Он взмахнул рукой, не глядя на нас, бросил: «Пошли!» – и зашагал.
Ворон обернулся и крикнул:
– Душечка, возвращайся обратно, как я тебе велел. Прямо сейчас!
– Да как же она тебя услышит? – удивился я, тоже оборачиваясь и глядя на девочку, стоящую в полутемном дверном проеме.
– Она и не услышит. Зато услышит Капитан. Все, уходи! – Он яростно замахал рукой. Тут же появился Капитан, и Душечка исчезла.
Мы шагали следом за Душеловом. Ворон что‑то бормотал себе под нос – он беспокоился о ребенке.
Душелов шел ходко. Он вывел нас из казарм, затем из города и припустил напрямик через поля, так ни разу не обернувшись. Наш путь завершился на поляне в центре большой рощи, расположенной на расстоянии нескольких полетов стрелы от городских стен. Там, на берегу ручья, лежал потрепанный ковер, натянутый на грубую деревянную раму высотой в фут и площадью примерно шесть на восемь футов. Душелов что‑то произнес, ковер дернулся, зашевелился и туго натянулся.
– Ворон, сядешь здесь. – Душелов указал на правый из ближайших к нам углов. – А ты, Костоправ, здесь, – показал он на левый.
Ворон осторожно поставил ногу на ковер и явно удивился, что вся конструкция не развалилась.
– Садитесь. – Душелов усадил Ворона, заставив его скрестить ноги и положить оружие рядом, на краю ковра. Такую же операцию он проделал и со мной. Я весьма удивился, ощутив жесткость ковра, – создавалось впечатление, будто сидишь на крышке стола. – Очень важно, чтобы вы оставались на месте, – предупредил Душелов, усаживаясь впереди нас и вытягивая ноги вдоль середины ковра. – Если мы не сумеем сохранить равновесие, то все выпадем. Понятно?
Я мало что понял, но согласился с Вороном, когда тот сказал «да».
– Готовы?
Ворон снова сказал «да». Полагаю, он‑то знал, что нам предстоит, но меня дальнейшее застало врасплох.
Душелов опустил руки ладонями вверх, произнес несколько странных слов, потом медленно поднял руки. Я посмотрел вниз и ахнул. Земля удалялась.
– Сиди спокойно! – рявкнул Ворон. – Убить нас хочешь, что ли?
До земли было всего футов шесть. Пока. Я выпрямился и застыл, но успел повернуть голову и заметить шевеление в кустах.
Точно, Душечка. Открыв от удивления рот, я уставился вперед и с такой силой стиснул лук, что едва не выдавил на нем вмятины. Жаль, что мне не хватило храбрости потрогать амулет.
– Ворон, а ты договорился о Душечке? На случай… сам знаешь…
– Капитан о ней позаботится.
– А вот я позабыл назначить следующего летописца.
– Не будь таким оптимистом, – саркастически бросил он. Я невольно вздрогнул.
Душелов что‑то сделал, и мы заскользили над верхушками деревьев. В ушах зашуршал холодный ветер. Я скосил глаза вниз. Мы достигли уже высоты пятого этажа и продолжали подниматься.
Звезды над головой развернулись – Душелов менял курс. Ветер задул с такой силой, словно мы летели навстречу буре. Я все больше наклонялся вперед, опасаясь, что меня сдует. За спиной у меня было лишь несколько сотен футов пустоты и резкий удар о землю. Пальцы, стискивающие лук, даже заболели.
Зато я кое‑что выяснил. Теперь я знаю, как Душелов ухитряется столь быстро оказываться среди нас, хотя всегда бывает далеко, когда мы с ним связываемся.

Полет проходил в молчании. Душелов был занят делом, подгоняя вперед нашего скакуна. Ворон погрузился в свои мысли. Я тоже, потому что был до ужаса испуган, а желудок едва не выворачивался наизнанку. Про Ворона ничего сказать не могу.
Звезды начали бледнеть. Горизонт на востоке посветлел, под нами материализовалась земля. Я рискнул посмотреть вниз. Мы летели над Облачным лесом. Стало еще чуть светлее. Душелов что‑то буркнул, посмотрел на восток, затем на пространство впереди. Несколько секунд он словно прислушивался, затем кивнул.
Ковер задрал нос – мы начали набирать высоту. Покачиваясь, земля стала съеживаться, пока не стала похожа на карту. И без того холодный воздух стал ледяным. Желудок упорно напоминал о себе.
Далеко слева я заметил черное пятно в лесу – то был захваченный нами лагерь. Тут мы вошли в облако, и Душелов сбросил скорость.
– Немного подрейфуем, – сказал он. – Мы в тридцати милях южнее Хромого. Он удаляется от нас. Мы быстро его догоняем. Когда мы окажемся на границе расстояния, с какого он может меня засечь, начнем спускаться. – Он произнес все это деловым женским голосом.
Я начал было говорить, но он меня оборвал:
– Тихо, Костоправ! Не отвлекай меня.
Мы оставались в облаке, невидимые и не видя ничего сами, часа два, затем Душелов сказал:
– Пора спускаться. Ухватитесь покрепче за раму и не отпускайте ее. Нас может слегка поболтать.
Ковер едва не выскользнул из‑под меня. Мы полетели вниз, словно брошенный со скалы булыжник. Ковер начал медленно вращаться – казалось, лес под нами поворачивался, – потом закачался, словно падающее перышко. Всякий раз, когда он наклонялся в мою сторону, я думал, что свалюсь.
Мне мог бы помочь добрый вопль, но рядом с Вороном и Душеловом вопить не полагается.
Лес неумолимо приближался. Вскоре я мог различить отдельные деревья… когда осмеливался смотреть вниз. Мы все погибнем. Я не сомневался, что мы врежемся в кроны деревьев и, пролетев оставшиеся до земли пятьдесят футов, разобьемся.
Душелов что‑то произнес. Я не разобрал его слов, к тому же он так и так обращался к ковру. Раскачивание и вращение постепенно прекратились, скорость спуска уменьшилась. Ковер слегка наклонился носом вниз и заскользил вперед. Вскоре Душелов опустил его ниже верхушек деревьев и направил в своеобразный коридор над рекой. Мы мчались в нескольких футах над водой, и Душелов смеялся, глядя на испуганно разлетающихся птиц.
Он высадил нас в узкой долине неподалеку от реки.
– Слезайте и разомнитесь, – сказал Душелов. Когда мы пришли в себя, он нас проинструктировал: – Хромой в четырех милях к северу отсюда. Он уже добрался до места встречи с Шепот. Дальше вы пойдете без меня. Он засечет меня, если я подойду ближе. Отдайте мне значки – их он тоже может засечь.
Ворон кивнул, отдал значок, затем натянул тетиву на лук, наложил стрелу, попробовал тетиву на упругость и расслабился. Я повторил его действия, и это меня немного успокоило. Я был так рад вновь оказаться на твердой земле, что готов был ее целовать.
– Ствол большого дуба, – предложил мишень Ворон, показывая на другой берег реки.
Он выстрелил, его стрела вонзилась в ствол в двух дюймах от середины. Я глубоко вдохнул, расслабляясь, и выпустил стрелу, которая попала на дюйм ближе к середине, чем у Ворона.
– Хороший выстрел – мог бы заключить пари, – заметил Ворон и повернулся к Душелову: – Мы готовы.
– Нам нужны более точные указания, – добавил я.
– Идите вдоль берега реки. Здесь много звериных тропок, так что идти будет легко. В любом случае, торопиться нет нужды. Шепот доберется до места лишь через несколько часов.
– Река течет на запад, – заметил я.
– Она делает петлю назад. Идите вдоль нее три мили, затем сверните на запад и двигайтесь напрямик через лес. – Душелов присел, очистил от листьев и веток кусочек земли и палочкой нарисовал карту. – Если вы дойдете до этого поворота, значит, вы зашли слишком далеко.
Затем Душелов замер и долгую минуту вслушивался в то, что мог слышать лишь он сам.
– Госпожа передает, – сообщил он наконец, – вы поймете, что подошли близко, когда увидите рощу огромных хвойных деревьев. Там было святилище народа, вымершего еще до эпохи Владычества. Хромой ждет в центре той рощи.
– Достаточно ясно, – сказал Ворон.
– Вы будете ждать здесь? – спросил я.
– Не бойся, Костоправ.
Я еще раз глубоко вздохнул.
– Пошли, Ворон.
– Подожди, Костоправ, – остановил меня Душелов и вытащил из своего свертка стрелу. – Воспользуйся ею.
Я нерешительно взглянул на стрелу, но все же положил ее себе в колчан.

Ворон настоял на том, что пойдет первым. Я не стал спорить, потому что до Отряда был городским парнишкой. Я так и не научился чувствовать себя уютно в лесу, особенно в таком большом, как Облачный. Слишком здесь тихо, слишком одинок в лесу человек. И так легко заблудиться. Первые две мили я больше беспокоился о том, как бы отыскать обратную дорогу, чем о предстоящем нам деле, и потратил немало времени, запоминая ориентиры.
Ворон целый час молчал. Я и сам напряженно думал, поэтому меня это устраивало.
Он поднял руку. Я остановился.
– По‑моему, мы зашли достаточно далеко, – сказал он. – Теперь пойдем в эту сторону.
– Угу.
– Давай отдохнем. – Он устроился на огромном древесном корне, прислонившись спиной к стволу. – Уж больно ты сегодня молчалив, Костоправ.
– Да вот, все думаю.
– Ага, – улыбнулся он. – Например, о том, какую награду мы с тобой получили.
– И об этом тоже. – Я вытащил стрелу, которую мне дал Душелов. – Видишь?
– Тупой наконечник? – Он провел по нему пальцем. – Почти мягкий. Что за ерунда?
– Вот именно. Выходит, я не должен ее убивать.
У нас даже не возникал вопрос о том, кто в кого будет стрелять. Хромой изначально достался Ворону.
– Возможно. Но я не собираюсь умирать, пытаясь захватить ее живьем.
– Я тоже. Вот что меня волнует, кроме многого другого. Например, в чем истинная  причина того, что Госпожа выбрала тебя и меня, почему она хочет получить Шепот живой… А, пропади оно все пропадом. У меня от таких мыслей язва начнется.
– Отдохнул?
– Вполне.
Мы свернули в сторону от реки. Идти стало труднее, но вскоре мы перевалили через невысокий холм и подошли к опушке хвойной рощи. В ней почти не было подлеска, а сквозь кроны деревьев проникало очень немного солнечного света. Ворон остановился помочиться.
– Позднее возможности не будет, – пояснил он.
Он верно говорил. Подобные проблемы бывают очень некстати, когда сидишь в засаде на расстоянии броска камнем от враждебного тебе Взятого.
Меня начала трясти нервная дрожь. Ворон положил мне руку на плечо.
– Все будет хорошо, – пообещал он, явно не веря собственным словам. Его рука тоже слегка дрожала.
Я сунул руку под куртку и коснулся амулета Гоблина. Это помогло.
Ворон вопросительно приподнял бровь Я кивнул. Мы пошли дальше. Я жевал полоску сушеного мяса, сжигая нервную энергию. Мы снова молчали.
За деревьями показались развалины. Ворон пригляделся к высеченным на камнях иероглифам и пожал плечами. Надписи ему ни о чем не говорили.
Вскоре мы приблизились к огромным деревьям, прадедушкам тех, среди которых мы только что шли. Они тянулись вверх на сотни футов, а стволы были толщиной в два размаха человеческих рук. Здесь и там копья солнечного света пронзали высоченные кроны. В воздухе густо пахло смолой. Тишина стояла ошеломляющая. Мы шли осторожно, шаг за шагом, чтобы не выдать себя ни малейшим шумом.
Моя нервозность, достигнув максимума, начала спадать. Слишком поздно было бежать, слишком поздно передумывать. Мозг отказался от всех эмоций. Обычно я впадал в такое состояние, когда был вынужден оказывать помощь раненым, а солдаты вокруг еще убивали друг друга.
Ворон подал знак остановиться. Я кивнул, потому что тоже услышал звук – фыркнула лошадь. Ворон жестом велел мне оставаться на месте, а сам, низко пригнувшись, скользнул влево и исчез за деревом в полусотне футов от меня.
Через минуту он высунулся и поманил меня. Когда я к нему присоединился, мы перебрались к месту, откуда было хорошо видно поляну. Там, рядом со своей лошадью, стоял Хромой.
Поляна оказалась не очень большой – футов семьдесят на пятьдесят. В центре находилась груда крошащихся камней – развалины какой‑то постройки. Хромой сидел на упавшем камне, прислонившись к другому. Казалось, он спит. На краю поляны валялся ствол рухнувшего дерева‑великана. Упало оно недавно, потому что природа его почти не тронула.
Ворон коснулся моей руки и указал в сторону. Он хотел перебраться в другое место.
Мне вовсе не улыбалось двигаться сейчас, когда Хромого уже видно. Каждый шаг грозил возможностью насторожить Взятого. Но Ворон был прав. Солнце садилось прямо перед нами. Если мы останемся здесь, то вскоре солнце будет светить прямо нам в глаза.
Мы двигались с чрезвычайной осторожностью. Разумеется. Одна ошибка – и мы покойники. Когда Ворон обернулся, я заметил его вспотевшие виски.
Он остановился, куда‑то показал и улыбнулся. Я подполз к нему. Он вновь вытянул руку.
Впереди лежало еще одно упавшее дерево. При толщине в четыре фута его ствол подходил нам идеально – он был достаточно высок, чтобы спрятаться за ним, и достаточно низок, чтобы без помех из‑за него стрелять. Мы отыскали точку, откуда открывался сектор обстрела до самого центра поляны.
Освещение тоже оказалось хорошим – несколько столбов света пробивались сквозь кроны и освещали почти всю поляну. Воздух был чуть‑чуть пыльным, наверное, из‑за пыльцы, и лучи виднелись отчетливо. Несколько минут я разглядывал поляну, запоминая все детали, потом уселся за стволом и притворился камнем. Ворон остался наблюдать.
Казалось, прошли недели, пока события не начали разворачиваться.

Ворон похлопал меня по плечу. Я поднял голову. Он изобразил пальцами ноги идущего человека. Хромой встал и теперь бродил по поляне. Я осторожно приподнялся и выглянул.
Хромой несколько раз обошел кучу камней, волоча ногу, затем вновь уселся. Подняв веточку, он принялся отламывать от нее кусочки и швырять их в невидимую для нас мишень. Изломав веточку, он набрал горсть мелких шишек и принялся их неторопливо метать. Просто портрет человека, убивающего время.
Я стал гадать, почему он приехал на лошади, ведь при желании он мог быстро попасть в нужное ему место. Наверное, потому, что сюда ему было недалеко добираться. Потом я встревожился: как бы на поляну не заявились его солдаты.
Хромой опять поднялся, набрал шишек и стал бросать их через всю поляну в ствол упавшего великана. Проклятье. Больше всего на свете мне хотелось прикончить его и поскорее смыться.
Лошадь Хромого вздернула голову и заржала. Мы с Вороном рухнули на землю и вжались в присыпанную иголками тень за стволом. Поляна едва ли не физически излучала напряженность.
Секунду спустя я услышал похрустывание иголок под копытами и затаил дыхание. Краем глаза я увидел мелькающую среди стволов белую лошадь. Шепот? Заметит ли она нас?
Да или нет? Какому богу молиться? Да или нет? Она проехала в пятидесяти футах от нас, не заметив.
Хромой что‑то произнес. Шепот ответила ему мелодичным голосом, который не совсем подходил широкой в кости, крепкой и не очень красивой женщине, проехавшей мимо меня. По голосу она была семнадцатилетней красавицей, а выглядела как женщина сорока пяти лет, только что объехавшая трижды вокруг земли.
Ворон мягко подтолкнул меня.
Я поднялся медленно, как распускающийся цветок, опасаясь, что они услышат похрустывание моих суставов. Мы выглянули из‑за ствола. Шепот спешилась и обеими руками взяла за руку Хромого.
О лучшей ситуации нельзя было и мечтать. Мы находились в тени, а их освещало солнце. Вокруг них в колонне солнечного света искрилась золотистая пыльца. К тому же, держась за руки, они взаимно ограничивали себе подвижность.
Действовать нужно было немедленно. Мы оба это поняли и прицелились. Каждый прижимал к стержню лука запасную стрелу, готовую в любую секунду лечь на тетиву.
– Давай! – выдохнул Ворон.
Пока моя стрела не сорвалась с тетивы, нервы у меня были в полном порядке, но затем меня охватил озноб.
Стрела Ворона вонзилась Хромому под левую руку. Взятый взвизгнул, словно крыса, на которую наступили, и отскочил от женщины.
Моя стрела угодила Шепот в висок. На ней был кожаный шлем, но я не сомневался, что удар свалит ее на землю. Она тоже отшатнулась от Хромого.
Ворон быстро выпустил вторую стрелу, пока я возился со своей. Передумав, бросил лук и перепрыгнул через прикрывавший нас ствол. Мимо меня просвистела третья стрела Ворона.
Когда я подбежал, Шепот стояла на коленях. Я ударил ее по голове и повернулся к Хромому. Все стрелы Ворона попали в цель, но даже особая стрела Душелова не смогла погубить Взятого – захлебываясь кровью, он пытался прохрипеть какое‑то заклинание. Я врезал и ему.
Тут подоспел Ворон, и я обернулся к женщине.
Эта сука оказалась крепкой, как ее репутация. Даже оглушенная, она все пыталась подняться, вытащить меч и произнести заклинание. Я еще раз ударил ее и отнял меч.
– Я позабыл взять веревку, – произнес я, тяжело дыша. – У тебя нет веревки, Ворон?
– Нет.
Ворон стоял, глядя на Хромого. Кожаная маска Взятого сбилась на сторону, и он пытался поправить ее, чтобы разглядеть, кто мы такие.
– Проклятье, тогда как мне ее связать?
– Сперва побеспокойся о том, чтобы заткнуть ей рот. – Ворон поправил Хромому маску и теперь улыбался своей поразительно жестокой улыбкой, которая появляется на его лице в тот момент, когда он собирается перерезать горло врагу.
Я выхватил нож и принялся кромсать одежду женщины. Она сопротивлялась, пришлось ударить ее еще несколько раз. Наконец я нарезал достаточно лоскутов, чтобы связать ее и заткнуть ей рот. Потом приволок ее к куче камней, прислонил к одному из них и стал наблюдать за Вороном.
Тот сорвал с Хромого маску, обнажив уродливое лицо Взятого.
– Что ты делаешь? – спросил я, увидев, как он связывает Хромого. Зачем, интересно, ему это понадобилось?
– Просто пришел к выводу, что у меня не хватит таланта довести дело до конца. – Он присел на корточки и похлопал Хромого по щеке. Тот излучал ненависть. – Ты ведь знаешь меня, Костоправ. Я старая размазня. Я бы просто убил его и удовлетворился. Но он заслужил более тяжкую смерть. А у Душелова в таких делах опыта побольше.
Связанный Хромой напрягся. Несмотря на три раны, он, казалось, сохранял силу и даже энергию. На торчащие из тела стрелы он вовсе не обращал внимания. Ворон вновь похлопал его по щеке:
– Привет, старый приятель. Хочу тебя по‑дружески предупредить… Ты ведь предупредил меня за час до того, как моя жена Утренняя Звезда и ее приятели подкараулили меня в том месте, куда ты меня послал? Предупредил? Да. Так вот, опасайся Душелова. Он узнал твое истинное имя. А когда имеешь дело с таким, как он, никогда заранее не скажешь, что он сможет сделать.
– Кончай злорадствовать, Ворон, – сказал я. – Лучше присмотри за ним. Он что‑то делает пальцами. – Пальцы Хромого ритмично шевелились.
– И точно! – воскликнул Ворон. Он схватил меч, который я отобрал у Шепот, и методично обрубил Хромому пальцы на обеих руках.
Ворон уговаривал меня не излагать всю правду в Анналах. Возможно, когда‑нибудь он прочитает мои записи и пожалеет о том, что так себя вел. Но если честно, добряком его в тот день никто бы не назвал.
У меня возникла сходная проблема с Шепот, но я нашел другое решение – отрезал ей волосы и связал ими ее пальцы.
Ворон мучил Хромого, пока я не выдержал:
– Послушай, Ворон, и в самом деле хватит. По‑моему, давно пора отойти в сторонку и просто приглядывать за ними.
Душелов не дал нам конкретных указаний о том, что нам делать после пленения Шепот, но я предположил: Госпожа сообщит ему о том, что дело сделано, и он прилетит на поляну. А до его прибытия нам просто нужно держать ситуацию под контролем.

Через полчаса после того, как я отогнал Ворона от Хромого, с неба спустился магический ковер Душелова, коснувшись земли в нескольких футах от пленников. Душелов сошел с ковра, потянулся, взглянул на Шепот.
– Скверный у тебя вид, Шепот, – заметил он со вздохом, произнеся слова деловым женским голосом. – Но ты никогда не была красавицей. Да, кстати, мой друг Костоправ отыскал зарытые тобой пакеты.
Шепот окинула меня с ног до головы жестким и холодным взглядом. Не желая выдерживать его и далее, я отвернулся. Но поправлять Душелова не стал.
Тот посмотрел на Хромого и печально покачал головой:
– Нет. Здесь нет ничего личного. Доверие к тебе исчерпано до конца. Это она  приказала так поступить.
Хромой окаменел.
– Почему ты не убил его? – спросил Душелов Ворона. Тот сидел на большом упавшем стволе, положив лук на колени и глядя на землю.
Он промолчал, и я ответил за него:
– Он решил, что вы сумеете придумать что‑нибудь получше.
Душелов рассмеялся:
– Я думал об этом по дороге сюда, но ничего подходящего так и не придумал. Я присоединяюсь к Ворону – я уже вызвал Меняющего, и скоро он будет здесь. – Он взглянул на Хромого: – А ведь ты влип, верно? Человек в таком возрасте должен хоть немного набраться мудрости, – сказал он мне и повернулся к Ворону: – Ворон, он был тебе наградой от Госпожи.
– Я это ценю, – буркнул Ворон.
Я уже успел об этом догадаться. Но ведь предполагалось, что и мне что‑то перепадет, а я пока не видел даже намека на исполнение любой своей мечты. Душелов опять исполнил фокус с чтением мыслей:
– Полагаю, твоя награда изменилась. Она еще не доставлена. Устраивайся поудобнее, Костоправ. Мы еще долго здесь пробудем.
Я подошел к Ворону и сел рядом с ним. Мы не разговаривали. Мне ничего не хотелось говорить, а он блуждал где‑то внутри себя. Как я уже сказал, человек не может жить одной лишь ненавистью.
Душелов тщательно проверил путы наших пленников, оттащил раму с ковром в укромное место и уселся на куче камней.
Меняющий Облик прибыл двадцать минут спустя – огромный, уродливый, грязный и вонючий, как всегда. Он осмотрел Хромого с ног до головы, посовещался с Душеловом, постоял с полминуты возле Хромого, негромко рыча, потом залез на свой летающий ковер и рванул прочь.
– Он тоже пас, – пояснил Душелов. – Никто не хочет взять на себя окончательную ответственность.
– И кому же он ее передал? – удивился я. У Хромого больше не осталось заклятых врагов.
Душелов пожал плечами и снова уселся на камень. Он забормотал десятком голосов, погрузившись в себя и съежившись. Полагаю, мы оба были рады остаться наедине со своими мыслями.
Тянулось время. Пронзавшие листву копья солнечных лучей становились все более пологими и гасли один за другим. Я уже стал гадать, не окажется ли Ворон прав в своих опасениях, – после наступления темноты мы станем легкой добычей, а Взятым, чтобы видеть, солнце не нужно.
Я посмотрел на Ворона. Что сейчас происходит в его голове? Его лицо было бесстрастным – с таким лицом он играет в карты.
Я спрыгнул с бревна и принялся бродить вокруг, как недавно бродил Хромой. Заняться было решительно нечем. Я метнул шишку в выступ на бревне, за которым мы с Вороном укрывались, и… выступ исчез, провалился! Я бросился было за окровавленным мечом Шепот, но тут до меня дошло, что именно я увидел.
– Что‑то случилось? – спросил Душелов, когда я остановился.
– Кажется, мускулы растянул, – солгал я. – Хотел немного пробежаться, ноги размять, да что‑то с ногой случилось. – Я помассировал правое бедро, Душелов вроде бы удовлетворился моим объяснением. Я вновь посмотрел на бревно, но ничего не увидел.
Но я знал, что Молчун все еще там. И он будет на месте, если потребуется.
Молчун. Ну как он мог здесь очутиться? Тем же способом, как и мы все? Или у него в запасе есть трюки, о которых никто не подозревал?
Помассировав для вида ногу, я дохромал до Ворона, сел рядом с ним и попытался дать ему понять жестами, что мы можем рассчитывать на подмогу, если дела пойдут плохо. Но старался я зря – Ворон слишком глубоко ушел в себя.
Наступила ночь. На небе повисла половинка луны, и несколько полосок серебристого света проникли на поляну. Душелов все еще сидел на камне, а мы с Вороном на бревне. От долгого сидения у меня заныла спина. Нервы начали пошаливать. Я устал, проголодался и тщетно боролся со страхом. С меня на сегодня было достаточно, но у меня не хватало решительности сказать об этом вслух.
Внезапно Ворон стряхнул с себя оцепенение, оценил ситуацию и спросил:
– Зачем мы здесь торчим?
Душелов тоже проснулся:
– Ждем. Осталось уже недолго.
– Чего мы ждем? – решительно спросил я. Когда меня поддерживает Ворон, я тоже могу стать храбрецом. Душелов посмотрел в мою сторону. Внезапно я услышал подозрительный шорох в зарослях за спиной. Ворон напрягся, готовый действовать. – Чего мы ждем? – повторил я, но уже не столь энергично.
– Меня, лекарь. – Дыхание говорящего коснулось моего затылка.
Одним прыжком я преодолел половину разделявшего меня и Душелова расстояния и остановился, лишь схватив меч Шепот. Душелов рассмеялся. Интересно, заметил ли он, что нога перестала меня беспокоить? Я украдкой взглянул на бревно, за которым сидел Молчун, но ничего не заметил.
Над бревном, которое я столь поспешно покинул, разлился ослепительный свет. Я перестал видеть Ворона, он попросту исчез. Стиснув рукоятку меча, я решил наградить Душелова хорошим ударом.
Свет проплыл над стволом рухнувшего гиганта, приблизился и остановился перед Душеловом. Он был настолько ярок, что глаза отказывались долго на него смотреть. Сияние освещало всю поляну.
Душелов опустился на колено. И тут до меня дошло.
Госпожа! Это яростное сияние и есть Госпожа. Мы ждали ее! Я смотрел на нее, пока у меня не заболели глаза, и тоже опустился на колено, протянув к ней на ладонях меч, словно рыцарь, приносящий присягу королю. Госпожа!
Это и есть моя награда – увидеть ее своими глазами? Это нечто, призвавшее меня из самих Чар, каким‑то образом заполнило меня целиком, и на одно дурацкое мгновение я влюбился в нее по уши. Но видеть ее я не мог, а мне страстно хотелось узреть ее облик.
Она тоже обладала способностью, столь раздражавшей меня в Душелове.
– Не сейчас, Костоправ, – произнесла она. – Но, думаю, скоро.
Она коснулась моей руки, и ее пальцы обожгли меня, словно первое сексуальное прикосновение первой моей возлюбленной. Помните это ослепительное, ошеломляющее и яростное мгновение восхищения?
– Награда ждет тебя позднее. А сейчас тебе будет позволено наблюдать за обрядом, которого никто не видел уже пятьсот лет. – Она переместилась. – Так тебе будет неудобно. Встань.
Я встал и отошел назад. Душелов все еще стоял неподвижно, как на параде, и смотрел на свет. Его яркость стала уменьшаться, и теперь я мог смотреть на него без боли в глазах. Сияние, постепенно слабея, двинулось вокруг каменных развалин и остановилось возле пленников. Теперь внутри него я различал женский силуэт.
Госпожа долго смотрела на Хромого, а тот на нее. Его лицо было пустым – он уже перешел грань надежды или отчаяния.
– Долгое время ты мне верно служил, – сказала Госпожа. – И твое предательство помогло мне больше, чем навредило. Я знаю, что такое милосердие. – Она вспыхнула ярче с одной стороны, осветив тень. Там стоял Ворон, его лук был заряжен стрелой. – Он твой, Ворон.
Я взглянул на Хромого. На его лице проявились возбуждение и странная надежда. Он, конечно, надеялся не на то, что ему сохранят жизнь, а на быструю, простую и безболезненную смерть.
– Нет, – сказал Ворон. И ни слова больше. Только недвусмысленный отказ.
– Тем хуже для тебя, Хромой, – негромко сказала Госпожа. Она прогнулась назад и что‑то пронзительно выкрикнула, обратив лицо к небу.
Хромой резко дернулся. Из его рта вывалился кляп, узлы на путах развязались. Он поднялся и попытался убежать, бормоча на ходу защитное заклинание. Ему удалось отбежать шагов на пятнадцать, когда с неба на него обрушилась тысяча яростных змей.
Они покрыли все его тело, заползали в рот и нос, вгрызались в глаза и уши. Змеи с легкостью проникали в тело и выползали обратно через выеденные отверстия на спине, груди и животе. И Хромой вопил, вопил, вопил… Та самая поразительная жизненная энергия, что шутя справилась с ранами от стрел Ворона, не давала ему теперь умереть во время наказания.
Мой желудок не смог удержать в себе остатки вяленого мяса, бывшего за весь день моей единственной едой.
Хромой вопил очень долго, но никак не умирал. Наконец Госпожа устала и отослала змей прочь. Она окружила тело Хромого полупрозрачным коконом и издала несколько громких звуков. С ночного неба спустилась гигантская светящаяся стрекоза, подхватила Хромого и с гудением унеслась к Чарам.
– Его ждут годы развлечений, – заметила Госпожа и многозначительно взглянула на Душелова, чтобы наглядный урок пошел впрок и ему.
За все время Душелов не шевельнул и мускулом. Не сделал он этого и сейчас.
– То, что ты сейчас увидишь, Костоправ, – сказала мне Госпожа, – сохранилось лишь в воспоминаниях считанных свидетелей. Даже большинство моих приближенных успели об этом позабыть.
О чем это она?
Госпожа опустила взгляд. Шепот сжалась.
– Нет, ты ошибаешься, – молвила Госпожа. – Ты была столь выдающимся врагом, что я решила тебя вознаградить. – Она как‑то странно рассмеялась. – Среди Взятых появилась вакансия.
Вот как. Теперь мне стали ясны и тупая стрела, и все зловещие обстоятельства, ведущие к этому моменту. Госпожа решила, что Шепот должна заменить Хромого.
Но когда? Когда она приняла это решение? Хромой попал в немилость уже год назад, испытывая одно унижение за другим. Неужели она всем этим дирижировала? Пожалуй, да. Намек здесь, намек там, вовремя пущенный слух, легкий провал в памяти… И Душелов принимал во всем этом участие, используя нас. Возможно, еще с тех пор, как нанял Отряд. А то, что жизненный путь Ворона пересекся с нашим, явно не случайно… Какая же она все‑таки жестокая, злобная, вероломная и расчетливая сука!
Но про это и так все знают. Она избавилась от собственного мужа. Убила свою сестру, если верить словам Душелова. Тогда почему я разочарован и удивлен?
Я взглянул на Душелова. Он по‑прежнему не шевелился, но по его слегка изменившейся позе было видно – он ошеломлен.
– Да, – подтвердила Госпожа, повернувшись к нему. – Вы думали, что лишь Властелин способен взять? – Негромкий смех. – Но вы ошибались. Передай это тем, кто все еще думает о воскрешении моего мужа.
Душелов слегка шевельнулся. Значения его движения я не смог уловить, но Госпожа им, кажется, удовлетворилась и вновь повернулась к Шепот.
Генерал мятежников была охвачена еще большим ужасом, чем Хромой. Ей предстояло стать тем, что она ненавидела сильнее всего, – и она была бессильна что‑либо изменить.
Госпожа опустилась на колени и начала что‑то нашептывать.

Я наблюдал за ней, все еще не зная, что происходит. Не мог я также и описать Госпожу лучше, чем это в свое время сделал Гоблин, хотя и провел рядом с ней всю ночь. Или, может быть, несколько ночей. Время приобрело сюрреальность. Несколько дней куда‑то исчезло. Но видеть ее я видел и стал свидетелем процедуры, превратившей нашего опаснейшего врага в одного из Взятых.
Лишь одно я помню с предельной отчетливостью – огромное желтое Око, то самое, что едва не свело с ума Гоблина.
Возникнув неизвестно откуда, оно заглянуло в меня, Ворона и Шепот.
Взгляд его не потряс меня настолько, как Гоблина. Возможно, я менее чувствителен. Или попросту более невежествен. Но все же ничего хорошего я ожидать не мог. Как я уже упоминал, несколько дней моей жизни куда‑то исчезли.
Око оказалось не всемогуще и почти не затронуло самые свежие воспоминания. И Госпожа так и не узнала, что рядом находился Молчун.
Обо всем остальном у меня сохранились лишь обрывки воспоминаний, по большей части наполненные воплями Шепот. Помню момент, когда вся поляна заполнилась пляшущими дьяволами, почти не светящимися от рвущейся наружу злобы. Все они дрались за право изнасиловать Шепот. Помню, как на Шепот смотрело Око. И помню, как Шепот умерла и была воскрешена, вновь умерла и опять воскресла, и это повторялось, пока она не свыклась со смертью. Потом ее несколько раз терзали физически, а в перерывах ее разглядывало Око.
Сведя воедино все, что я смог запомнить, я пришел к предположению о том, что ее сломили, убили, воскресили и заново собрали, но уже как преданную рабыню. Помню, как она клялась Госпоже в своей преданности – ее голос просто трепетал от страстного желания угодить.
Я проснулся, когда все давным‑давно закончилось, – с кашей в голове, опустошенный и испуганный. Потребовалось немало времени, чтобы разобраться в ситуации. Вся эта путаница была частью защитной окраски Госпожи. То, чего я не мог вспомнить, я не мог и обратить против нее.
Тоже мне награда.
Госпожи на поляне не было, равно как и Шепот, зато остался Душелов. Он расхаживал взад‑вперед, бормоча десятком возбужденных голосов. Едва я попытался сесть, он мгновенно смолк и с подозрительностью уставился на меня.
Я застонал, попытался подняться, но свалился на спину. Тогда я подполз к развалинам и кое‑как уселся на камень. Душелов протянул мне флягу, я неуклюже напился.
– Можешь поесть, когда придешь в себя, – сказал он.
Его слова разбудили во мне зверский голод. Сколько времени я не ел?
– Что здесь происходило?
– А что ты помнишь?
– Очень немногое. Шепот была взята?
– Она заменила Хромого. Госпожа переправила ее на восточный фронт. Ее знания о противнике помогут выправить там положение.
Я помотал головой, стряхивая с глаз паутину.
– А я думал, что они перешли на северную стратегию.
– Так оно и есть. И мы вернемся в Лорды, едва твой друг придет в себя. Я не настолько хорошо знал Шепот, как мне казалось, – признался он мягким женским голосом. – Она все же рассказала о том, что произошло в лагере, когда узнала про это. И Круг быстро отреагировал. Они даже обошлись без обычной взаимной грызни, потому что почуяли запах крови. Смирившись с потерями, они отвлекали наше внимание, занимаясь перегруппировкой. И провели эти маневры дьявольски скрытно. Теперь армия Твердеца движется на Лорды, а наши силы все еще рассеяны по всему лесу. Она расставила нам ловушку.
Мне не хотелось этого слышать. Хватит с меня плохих новостей целый год подряд. Ну почему ни один из наших удачных ходов не смог закрепить успеха?
– Она намеренно пожертвовала собой?
– Нет. Она хотела водить нас за собой по лесам, выигрывая время для Круга. Она и не подозревала, что Госпоже про Хромого все известно. Я думал, что знал Шепот, но ошибся. Со временем мы добьемся успеха, но нам придется несладко, пока Шепот не исправит положение на востоке.
Я попытался встать, но не смог.
– Не торопись, – посоветовал Душелов. – Когда Око смотрит на тебя впервые, это всегда тяжело. Ты как, сможешь что‑нибудь съесть?
– Давайте‑ка сюда одну из тех лошадей.
– Лучше не увлекайся поначалу.
– И насколько плохи дела? – Я и сам не совсем понимал, о чем спрашиваю. Душелов предположил, что меня интересует стратегическая ситуация.
– Армия Твердеца больше любой из тех, которым нам доводилось противостоять в этих краях. И это лишь одна из войсковых групп, выступивших в поход. Если Крадущийся не сумеет первым занять Лорды, то мы потеряем и город, и королевство. И это может дать им начальный толчок, чтобы вообще вытеснить нас с севера. Наши силы в Висте, Вине и далее не готовы к крупным сражениям. До сих пор север был второстепенным фронтом.
– Но… После всего, что мы испытали? Выходит, ситуация еще хуже, чем после потери Роз? Проклятье! Это нечестно. – Я уже устал это повторять.
– Не тревожься, Костоправ. Если Лорды перейдут в их руки, мы остановим их на Лестнице Слёз. И будем сдерживать, пока Шепот не покажет, на что она способна. Они не смогут игнорировать ее бесконечно. Если восток падет, восстанию конец. На востоке вся их сила.
Душелов говорил так, словно старался убедить сам себя. Он уже пережил подобные потрясения в последние дни Владычества.
– А я думал, что мы их уже одолели, – пробормотал я, поддерживая голову ладонями. Ну зачем только мы покинули Берилл?
Душелов потыкал Ворона пальцем, но тот не шелохнулся.
– Вставай! – раздраженно бросил Душелов. – Меня ждут в Лордах. Как бы в конце концов нам с Меняющим не пришлось удерживать город вдвоем.
– Почему бы вам просто не оставить нас здесь, если ситуация настолько критическая?
Душелов что‑то буркнул, хмыкнул, но с ответом не спешил. Он еще продолжал представление, когда я догадался, что у этого Взятого еще осталось чувство чести, чувство ответственности перед теми, кто принял его защиту. Впрочем, он этого не признает. Никогда. Это не будет соответствовать образу Взятого.
Я задумался о предстоящем полете на ковре. Крепко задумался. Я столь же ленив, как любой человек, но лететь мне очень не хотелось. Только не сейчас. И не в таком состоянии.
– Я непременно свалюсь. Вам нет смысла здесь задерживаться. Мы еще несколько дней будем приходить в себя. Прогулка даже пойдет нам на пользу. – Я подумал о лесе. Долгое возвращение сразу перестало меня привлекать. – Верните нам значки. Тогда вы сможете нас снова отыскать и подбросить на ковре, если время позволит.
Душелов недовольно заворчал. Мы стали перебрасываться аргументами. Я налегал на то, в каком паршивом состоянии нахожусь и насколько скверно будет себя чувствовать Ворон.
Душелову не терпелось улететь, и он позволил себя убедить. Он разгрузил ковер, – пока я был в отключке, он успел куда‑то слетать, – и уселся, приготовившись к полету.
– Я с вами встречусь через несколько дней.
Ковер взмыл ввысь куда быстрее, чем когда на нем сидели еще мы с Вороном, и исчез над кронами деревьев. Я доковылял до кучки вещей, которые нам оставил Душелов.
– Вот сукин сын! – хмыкнул я. Все его возражения оказались притворством. Он привез нам провизию, наше оружие, оставленное в Лордах, и кое‑какие мелочи, которые помогут нам выжить в лесу. Для одного из Взятых он очень даже неплохой босс.
– Эй, Молчун! Где ты там?

Молчун бесшумно вышел на поляну. Посмотрел на меня, на Ворона, на припасы, но ничего не сказал. Разумеется. Он же Молчун. Вид у него был потрепанный.
– Мало спал? – спросил я. Он кивнул. – Видел, что здесь происходило? – Он снова кивнул. – Надеюсь, ты помнишь это лучше меня. – Он покачал головой. Проклятье. Так это и попадет в Анналы не ясным до конца.
Странное у нас получилось общение: один говорит, другой трясет головой. Попробуй узнай что‑либо таким способом. Надо будет освоить язык жестов, которому Ворон выучился у Душечки. Молчун у нее второй после Ворона лучший друг, и даже подглядеть их разговоры уже будет интересно.
– Давай посмотрим, что мы можем сделать для Ворона, – предложил я.
Ворон спал сном смертельно уставшего человека. Нечего было и надеяться, что он проснется раньше, чем через несколько часов. Я воспользовался этой возможностью, чтобы расспросить Молчуна.
Его послал Капитан. Приехал он сюда верхом, а выехал еще раньше, чем нас с Вороном вызвал для разговора Душелов. Он ехал почти без остановок, и днем и ночью, и добрался до поляны лишь незадолго до того, как я его заметил.
Я спросил его, как он узнал, куда следует ехать, заранее полагая, что Капитан выудил из Душелова достаточно информации, чтобы отправить Молчуна в путь, – это как раз в стиле Капитана. Молчун признался, что знал лишь общее направление, пока мы не появились в этом районе, а затем он выследил нас по амулету Гоблина.
Хитрюга Гоблин. Даже словечком не обмолвился. Впрочем, оно и к лучшему. Око вытянуло бы из меня эту информацию.
– И ты думаешь, что и в самом деле смог бы что‑либо сделать, если бы нам потребовалась помощь? – спросил я.
Молчун улыбнулся, пожал плечами, подошел к развалинам и уселся на камень. Для него игра в вопросы закончилась. Из всего отряда он единственный, кого не волнует собственный образ в Анналах. Ему совершенно все равно, любят его или ненавидят, где он был или куда направляется. Иногда я гадаю, заботит ли его, жив он еще или умер, а также что заставляет его оставаться в Отряде?
Наконец Ворон проснулся. Мы позаботились о нем, накормили и, поймав лошадей Шепот и Хромого, направились в Лорды. Ехали мы без особого энтузиазма, поскольку знали, что направляемся на поле очередной битвы, к месту встречи пока еще живых мертвецов.

Мы не смогли приблизиться к Лордам. Армия Твердеца осадила город и блокировала его двойным кольцом. Угрюмое черное облако накрыло его целиком. Края тучи рвали яростные молнии, противодействуя мощи Восемнадцати, – Твердец подступил к городу не в одиночестве.
Кажется, Круг твердо решил расквитаться за Шепот.
– Я смотрю, Душелов и Крадущийся работают в полную силу, – заметил Ворон после одного особенно яростного обмена ударами. – Предлагаю отойти южнее и выждать. Если они покинут город, то мы присоединимся к остальным, когда они побегут в Ветреный Край. – Его лицо жутко исказилось – ему не понравилась эта перспектива, потому что он знал Ветреный Край.
Мы отошли на юг и присоединились к прочим солдатам, отбившимся от своих частей. Укрывшись, мы выжидали двенадцать дней. Ворон организовал из солдат некое подобие воинского отряда. Я проводил время с пером в руках и в размышлениях о Шепот, гадая о том, насколько сильно она сможет повлиять на ситуацию на востоке. То немногое, что я успел увидеть вокруг Лордов, убедило меня в том, что она – последняя реальная надежда нашей стороны.
До нас дошли слухи, что мятежники и в других местах давят на нас почти с такой же силой. Кажется, Госпожа перебросила с востока Повешенного и Костоглода, чтобы усилить сопротивление. По одному из слухов, Меняющий погиб в сражении под Рожью.
Я тревожился об Отряде – наши братья оказались в Лордах до прихода Твердеца.
Никто из наших не умирал, не поведав мне о себе. Как я смогу выслушать их, находясь в двадцати милях от города? Сколько подробностей в рассказах будет утеряно, если мне придется записывать их после свершившихся фактов? И сколько братьев погибнут, а их смерти никто даже не заметит?
Но большую часть времени я думал о Хромом и Госпоже. И терзался.
Вряд ли я теперь стану сочинять романтические фантазии о нашем нанимателе. Я был слишком близок к ней. И больше я не влюблен.
Я стал одержимым. Меня преследуют вопли Хромого. Меня преследует смех Госпожи. Преследует подозрение, что мы прокладываем дорогу чему‑то такому, что следует стереть с лица земли. Преследует убеждение, что те, кто стремится уничтожить Госпожу, лишь немногим лучше ее.
Меня преследует ясное осознание того, что зло в конце всегда торжествует.
Ох, черт! Тревога. Отвратительное черное облако перевалило через холмы и ползет на северо‑восток. Все вокруг носятся, хватают оружие и седлают лошадей. А Ворон орет на меня, чтобы я пошевеливался…

Глава пятая
Твердец

Воющий ветер швырял нам в спины заряды пыли и песка. Мы отступали, шагая задом наперед, а песчаная буря отыскивала в одежде и кирасах малейшие щелочки. Пыль и песок, смешиваясь с потом, превращались в вонючую соленую грязь. Горячий и сухой воздух быстро высасывал из нее влагу, и она засыхала комками. Губы у всех потрескались и распухли, языки превратились в заплесневелые подушки, царапающие шершавую корку на внутренней стороне щек.
Армия Зовущей Бурю уносила ноги. Мы страдали едва ли не столько же, сколько мятежники. Видимость сократилась до жалкого десятка ярдов. Я едва различал людей слева и справа и видел лишь двоих из арьергардной цепочки – они тоже шли спиной вперед. Противник был вынужден следовать за нами лицом к ветру, но это меня мало утешало.
Внезапно солдаты в соседней цепочке торопливо изготовились, натягивая луки. Из пыльной круговерти вынырнули чьи‑то высокие силуэты, вокруг них тенями развевались плащи, хлопающие на ветру, точно крылья огромных птиц. Я тоже сорвал с плеча лук и пустил стрелу, почти уверенный, что ветер отнесет ее в сторону от цели.
Но я ошибся. Всадник взмахнул руками, и его лошадь, развернувшись, помчалась вдогонку за ветром и остальными животными с опустевшими седлами.
Враги не давали нам передышки и держались впритык, стараясь перестрелять по одному раньше, чем мы пересечем Ветреный Край и доберемся до Лестницы Слёз, где обороняться куда легче. Им хотелось, чтобы каждый из нас, мертвый и обобранный, остался лежать под безжалостным солнцем пустыни.
Шаг назад, шаг назад. Невыносимо медленно. Но выбора нет. Если мы повернемся к ним спинами, то они хлынут на нас волной. Приходится заставлять их платить за каждую попытку приблизиться, наводить страх на бесчисленных врагов.
Подарок Зовущей Бурю стал нашей самой надежной броней. Ветреный Край и в лучшие‑то времена дик и суров – плоский, бесплодный и сухой. Здесь никто не живет, и песчаные бури тут – самое обычное дело. Но никогда еще не видел он такой бури, что ревела час за часом, день за днем, стихая лишь ночью. Она делала Ветреный Край ужасным для любого живого существа, но именно буря не давала погибнуть Отряду.
Теперь нас стало около трех тысяч, и мы отступали перед неумолимой волной, захлестнувшей Лорды. Отказавшись разделиться, наше маленькое братство превратилось в ядро, которое стало обрастать другими беглецами, едва Капитан сумел силой вывести нас через линии осаждающих. Мы стали мозгом и нервами бегущей призрачной армии. Сама Госпожа отдала приказ всем имперским офицерам временно подчиняться указаниям Капитана. В ходе северной кампании только Отряд смог добиться выдающихся успехов.
Кто‑то вышел сзади из воя и пыли, постучал меня по плечу. Я резко обернулся. Покидать свое место в линии обороняющихся было еще рано.
На меня смотрел Ворон. Капитан догадался, где меня можно отыскать.
Вся голова Ворона была обмотана тряпками. Я прищурился, заслонив ладонью глаза. Ворон прокричал что‑то вроде «Ея оот ката». Я потряс головой. Он ткнул пальцем куда‑то назад, вцепился в меня; подтянул ближе и провопил мне в ухо:
– Тебя зовет Капитан.
Конечно, зовет. Я кивнул, протянул ему лук и стрелы и, склонившись, двинулся навстречу ветру и песку. Оружия не хватало. Стрелы, которые я ему дал, были стрелами мятежников, прежде пущенными в нас из‑за коричневатой пыльной завесы.
Шарк, шарк, шарк. Я шел, наклонив голову, скорчившись и почти закрыв глаза, и на макушке у меня начал нарастать слой песка. Мне не хотелось возвращаться. Капитан не скажет мне ничего такого, что я хотел бы услышать.
В мою сторону, подскакивая, покатился большой куст и едва не сбил меня с ног. Я рассмеялся. С нами шел и Меняющий, и мятежники зря выпустят немало стрел, когда куст до них докатится. На каждого из нас их приходилось человек десять или пятнадцать, но даже такой перевес не мог ослабить их страха перед Взятым.
Я брел навстречу зубастому ветру, пока не уверился, что я или зашел слишком далеко, или потерял направление, что было по сути одно и то же. Я уже собрался сдаться, но тут вошел в чудесный островок спокойствия. Я сделал еще несколько шагов, пошатываясь из‑за внезапного отсутствия ветра. В моих ушах все еще слышался рев бури – они отказывались поверить в тишину.
Внутри безветренной зоны тесно, колесо к колесу, катились тридцать фургонов, в большинстве своем перевозящие раненых. Фургоны окружала тысяча человек, устало бредущих на юг. Уткнувшись взглядами в землю, они с ужасом ждали своей очереди сменить кого‑либо в цепи обороняющихся. Не было слышно ни разговоров, ни шуток. Эти люди видели слишком много поражений и следовали за Капитаном лишь потому, что он пообещал им шанс выжить.
– Костоправ! Сюда! – С правого фланга линии фургонов мне замахал рукой Лейтенант.
Капитан походил на залегшего в спячку медведя, которого разбудили раньше времени. Седые волосы на его висках топорщились, когда он пережевывал слова перед тем, как их выплюнуть, кожа на лице обвисла, а глаза превратились в две темные впадины.
– Кажется, я приказывал тебе никуда не отлучаться, – произнес он с бесконечной усталостью.
– Настала моя очередь…
– Тебя это не касается, Костоправ. Дай‑ка я попробую повторить все настолько простыми словами, чтобы понял даже ты. Нас три тысячи. Мы в непрерывном контакте с мятежниками. И у нас только один полоумный шаман и один настоящий врач, чтобы позаботиться обо всех. Половина энергии Одноглазого уходит на то, чтобы помогать поддерживать этот островок спокойствия. Вот и получается, что все медицинские заботы ложатся на твои плечи. А это означает, что ты не должен рисковать в арьергардных стычках. Ни под каким предлогом.
Я уставился в пустоту поверх его левого плеча и, хмурясь, разглядывал вихри песка вокруг зоны спокойствия.
– До тебя дошло, Костоправ? Я ясно все сказал? Я ценю твою преданность Анналам и твое стремление оказаться в самой гуще событий, но…
Я кивнул, потом обвел взглядом фургоны и их печальный груз. Так много раненых, и так мало я могу для них сделать. Капитан не мог понять того чувства беспомощности, которое порождало у меня это зрелище. Я мог лишь зашивать раны и молиться да облегчать страдания умирающих, пока они отходили в мир иной, и мы выгружали их, освобождая место для новичков.
Мы потеряли слишком многих, кто мог бы остаться в живых, располагай я временем, умелыми помощниками и возможностью делать нормальные операции. А почему я полез в линию сражающихся? Да потому что там я хоть чего‑то мог добиться, ответив нашим мучителям ударом на удар.
– Костоправ, – рыкнул Капитан. – Мне кажется, ты меня не слушаешь.
– Да, я все понял. Я остаюсь здесь и занимаюсь шитьем.
– Не надо раскисать. – Он коснулся моего плеча. – Душелов сказал, что завтра мы доберемся до Лестницы Слёз. И тогда мы сможем сделать то, что нам больше всего хочется, – раскровенить Твердецу нос.
Твердец стал главным генералом мятежников.
– А он не сказал, как мы собираемся это сделать, если у них такое численное превосходство?
Капитан нахмурился и зашагал по‑медвежьи, вперевалку, составляя в уме ободряющий ответ.
Разве способны три тысячи выдохшихся и потерпевших поражение солдат повернуть вспять вкусившую победу орду Твердеца? Да ни за что. Даже с поддержкой трех из Десяти Взятых.
– Пожалуй, нет, – фыркнул я.
– Впрочем, это не твой департамент, верно? Душелов ведь не подвергает сомнению правильность твоих хирургических процедур, разве не так? Тогда с какой стати ты полез в стратегию?
– Неписаный закон всех армий, Капитан, – ухмыльнулся я. – Рядовым предоставляется право подвергать сомнению ясность рассудка и компетентность своих командиров. Это цемент, не позволяющий армии развалиться.
Низкорослый Капитан на ходу взглянул на меня снизу вверх из‑под кустистых бровей:
– Так говоришь, не позволяет ей развалиться? А ты знаешь, что заставляет ее двигаться?
– Что же?
– Такие, как я, кто дает пинка в зад таким, как ты, когда они начинают философствовать. Надеюсь, ты понял мой намек.
– Полагаю, что понял.
Я отошел, достал из фургона свою медицинскую сумку и принялся за работу. Поступило несколько новых раненых.
Творение Зовущей Бурю продолжало подтачивать амбиции мятежников.

Я устало брел вперед, ожидая очередного вызова, когда заметил вынырнувшего из песчаных вихрей Ильмо. Я не видел его несколько дней. Заметив, что он направляется к Капитану, я тоже подошел поближе.
– …обойти нас справа, – говорил Ильмо. – Наверное, пытаются первыми подойти к Лестнице. – Увидев меня, он приветственно поднял руку. Рука у него дрожала, и вообще он едва держался на ногах от усталости. Как и Капитан, он почти не отдыхал с того дня, как мы вошли в Ветреный Край.
– Собери роту из резерва. Обойдите их с фланга, – ответил Капитан. – Врежьте им покрепче и быстро отходите. Такого они не ожидают, и это их ошеломит. Пусть гадают, что мы задумали.
– Есть. – Ильмо повернулся, чтобы уйти.
– Ильмо…
– Да, Капитан.
– Будь там осторожнее. И силы побереги. Нам предстоит идти всю ночь.
В глазах смертельно усталого Ильмо читалась боль, но он не стал обсуждать приказ. Он хороший солдат. К тому же он, как и я, знал, что эти приказы Капитан не выдумывал сам. Они поступали сверху. Возможно, из самой Башни.
Наступившая тем временем ночь принесла хрупкое перемирие. Перенесенные днем трудности не вызывали у солдат обеих армий желания сделать лишний шаг после прихода ночи. В темноте все стычки прекращались.
Но даже этих часов передышки, когда песчаная буря засыпала, не хватало, чтобы остановить обе армии или разъединить их, дабы задние не наступали на пятки передним. Теперь же верховные лорды потребовали от нас дополнительных усилий в надежде добиться определенного тактического преимущества. Занять ночью Лестницу, окопаться там – и пусть тогда мятежники наступают из вечной бури. Разумно. Но приказ на подобный маневр мог отдать только штабной генерал, сидя в кресле за триста миль от места сражения.
– Ты слышал приказ? – спросил меня Капитан.
– Да. На мой взгляд, дурацкий.
– Я согласен со Взятым, Костоправ. Переход окажется более легким для нас и более трудным для мятежников. Ты понял?
– Да.
– Тогда попробуй не путаться под ногами. Полезай в фургон и поспи немного.
Я побрел прочь, проклиная невезуху, лишившую нас большинства лошадей. Боги, я уже староват столько топать пешком.
Я не воспользовался советом Капитана, хоть он и был разумен. Я был слишком взвинчен, чтобы спать, а перспектива ночного марша меня и вовсе потрясла.
Я бродил, разыскивая старых друзей. Солдаты Отряда рассеялись среди толпы прочих солдат, обеспечивая выполнение приказов Капитана. Многих я не видел еще с Лордов и даже не знал, живы ли они вообще.
Я сумел отыскать лишь Гоблина, Одноглазого и Молчуна. Сегодня Гоблин и Одноглазый были не общительнее Молчуна, и одно это красноречиво свидетельствовало о нашем моральном духе.
Вся троица еле тащилась вперед, не отрывая глаз от сухой земли и лишь изредка делая пару жестов или бормоча несколько слов, чтобы поддержать целостность окружающего нас купола спокойствия. Некоторое время я брел рядом с ними, потом решил попробовать растопить лед:
– Привет.
Гоблин что‑то буркнул. Одноглазый одарил меня двухсекундным злобным взглядом. Молчун и вовсе не заметил моего присутствия.
– Капитан сказал, что нам предстоит марш на всю ночь, – сообщил я им, желая, чтобы кто‑нибудь еще разделил мое уныние.
Гоблин молча вопросил меня взглядом, зачем я рассказываю им подобную брехню. Одноглазый пробормотал что‑то о том, что таких сволочей надо превращать в жаб.
– Сволочь, которую ты собираешься превратить в жабу, зовут Душелов, – с хитрым видом сообщил я.
– Пожалуй, я потренируюсь на тебе, Костоправ, – сообщил он, добавив для верности второй злобный взгляд.
Одноглазому перспектива ночного марша пришлась не по вкусу, поэтому Гоблин принялся немедленно восхвалять гений человека, которого осенила такая идея. Но его энтузиазм оказался настолько слаб, что Одноглазый даже не потрудился заглотить наживку.
Я решил попробовать еще раз:
– У вас, ребята, вид такой же кислый, как и мое настроение. Мимо. Даже головы никто не повернул.
– Ну, будь по‑вашему. – Я тоже понурился, зашаркал ногами и отключил мозги.
Потом за мной пришли: нужно было позаботиться о раненых из отряда Ильмо. Их оказалось около десятка, последняя партия на сегодня. Мятежники тоже выдохлись – нельзя же все время поддерживать в себе настроение типа «сделать или умереть».
Под пологом бури быстро наступила темнота. Мы занимались обычными делами – оторвались немного от мятежников, выждали, пока стихнет буря, разбили лагерь и развели костры, срубив поблизости все чахлые кусты. Только на сей раз отдых оказался коротким: пока на небе не замерцали звезды. Они уставились на нас, ехидно подмигивая, словно говорили, что пролитые нами пот и кровь, по сути, бессмысленны, а о наших поступках и свершениях через тысячу лет никто и не вспомнит.
Подобные мысли возникали у каждого. Ни у кого из нас не осталось ни идеалов, ни жажды славы. Нам хотелось лишь добрести куда‑нибудь, лечь и позабыть о войне.
Но война не забывала про нас. Едва Капитан решил, что мятежники поверили, будто мы разбили лагерь на всю ночь, он отдал приказ продолжить марш. Колонна фургонов медленно поползла по освещенной лунным светом пустыне.
Проходили часы, а мы словно стояли на месте. Местность не менялась. Время от времени я оборачивался полюбоваться бурей, которую Зовущая вновь напустила на лагерь мятежников. Темное облако раздирали вспышки молний – с такой яростью стихии им еще не приходилось сталкиваться.
Укрытая тенью Лестница Слёз материализовалась из темноты столь медленно, что я лишь через час понял: это именно перевал, а не повисшая над самым горизонтом полоса облаков. Когда равнина сменилась подъемом, звезды уже начали бледнеть, а небо на востоке посветлело.
Лестница Слёз представляет собой гряду диких зазубренных скал, буквально непреодолимых, за исключением единственного крутого перевала, из‑за которого она и получила свое имя. Предгорье плавно поднимается, пока не упирается в высоченные обрывы из красного песчаника, тянущиеся в обе стороны на сотни миль. В лучах восходящего солнца они напоминают потрепанные временем бастионы крепости какого‑то великана.
Колонна втянулась в перегороженный осыпью каньон и остановилась, пока для фургонов расчищали путь. Я взобрался на вершину обрыва и принялся наблюдать за бурей. Она двигалась в нашу сторону.
Успеем ли мы пройти, пока нас не догнал Твердец?
Осыпь была свежей и перекрыла всего четверть мили дороги. За ней начинался путь, по которому ходили караваны, пока война не прервала торговлю.
Я вновь посмотрел на бурю. Твердец выдерживал хороший темп. Полагаю, его гнала вперед злость. Он не намеревался отступать. Мы убили его шурина, а его двоюродная сестра была взята  тоже не без нашей помощи…
Я уловил какое‑то движение на западе. В сторону Твердеца двигалась целая гряда жуткого вида грозовых туч, рыча и переругиваясь между собой. Завертелась воронка смерча, отделилась от туч и поползла в сторону песчаной бури. Взятый решил не церемониться.
Но Твердец оказался упрямым и продолжал движение, несмотря ни на что.
– Эй, Костоправ! – крикнул кто‑то. – Пошли.
Я посмотрел вниз. Фургоны уже преодолели худший участок оползня. Пора идти.
Из плоского одеяла грозовых туч вылетел второй смерч. Мне стало почти жаль солдат Твердеца.
Вскоре после того, как я присоединился к колонне, земля содрогнулась. Утес, на котором я недавно стоял, дрогнул, застонал и обрушился на дорогу водопадом обломков. Еще один подарочек Твердецу.

До новых позиций мы добрались незадолго до заката. Наконец‑то человеческая местность! Настоящие деревья. Журчащий ручей. Те, у кого еще оставались силы, начали окапываться или готовить еду, остальные рухнули там, где остановились. Капитан не стал на нас давить. В тот момент лучшим лекарством оказалась простая свобода выбора между отдыхом и делом.
Я заснул мертвым сном. На рассвете меня разбудил Одноглазый.
– Принимайся за работу, – сказал он. – Капитан хочет, чтобы ты развернул госпиталь. – Он скривился и стал похож на сушеный чернослив. – Кажется, к нам движется подмога из Чар.
Я застонал, выругался и встал. Каждый мускул одеревенел, каждый сустав ныл.
– Когда мы в следующий раз окажемся в месте достаточно цивилизованном, чтобы обзавестись тавернами, напомни, чтобы я поднял тост за вечный мир, – пробормотал я. – Знаешь, Одноглазый, я готов подать в отставку.
– А кто из нас не готов? Но ведь ты летописец, Костоправ. Ты всегда тыкаешь нас носом в традиции. И прекрасно знаешь, что из Отряда можно уйти только двумя путями. Мертвым или ногами вперед. Так что плесни себе водички на морду и принимайся за работу. А у меня есть дела поважнее, чем изображать няньку.
– А веселенькое сегодня утро, верно?
– Веселее не бывает.
Одноглазый топтался неподалеку, пока я пытался привести себя в относительный порядок.
Лагерь постепенно оживал. Солдаты ели и смывали с себя пыль пустыни, ворча и сквернословя. Некоторые даже переговаривались. Восстановление духа началось.
Сержанты и офицеры осматривали склон, отыскивая места, наиболее выгодные для обороны. Выходит, здесь именно то место, где мы, по замыслу Взятых, должны преградить врагу путь.
Место было удачным – часть перевала, в честь которого Лестница получила свое название, подъем высотой в тысячу двести футов, откуда открывался вид на лабиринт каньонов. Старинная дорога петляла по склону бесчисленными зигзагами, напоминая издали лестницу.
Призвав на помощь десяток солдат, мы с Одноглазым начали перемещать раненых в тихую рощу, находившуюся выше по склону и на порядочном удалении от возможного поля боя. Мы потратили час, устраивая их поудобнее и подготавливаясь к приему будущих раненых.
– Что это? – неожиданно спросил Одноглазый.
Я прислушался. Суета в лагере стихла.
– Что‑то происходит, – предположил я.
– Ты просто гений, – сообщил Одноглазый. – Наверное, прибыли люди из Чар.
– Тогда пошли взглянем. – Я вышел из рощи и зашагал вниз по склону к палатке Капитана. Вновь прибывших я увидел сразу, едва миновал опушку рощи.
Их было около тысячи: половина – солдаты из личной гвардии Госпожи в яркой форме, а остальные, очевидно, помощники и сопровождающие. Цепочка фургонов и стадо скота оказались куда более возбуждающим зрелищем, чем подкрепление.
– Сегодня вечером будет пир, – крикнул я спускавшемуся следом Одноглазому. Он посмотрел на фургоны и улыбнулся. Радостная улыбка на его лице – явление столь же редкое, как и сказочный куриный зуб, и, без сомнения, достойно занесения в Анналы.
Вместе с батальоном гвардейцев к нам прибыл Взятый по имени Повешенный, поразительно высокий и тощий. Голова у него была постоянно склонена набок, а шея разбухшая и посиневшая после укуса петли. На лице застыло выражение человека, умершего от удушья. Я предположил, что ему трудно произносить слова.
То был пятый увиденный мною воочию Взятый, следующий после Душелова, Хромого, Меняющего и Шепот. Крадущегося я не встретил, потому что не был в Лордах, а Зовущую Бурю так и не увидел, хотя она отступала вместе с нами. Повешенный отличался от прочих Взятых – те обычно что‑то носили, желая скрыть лицо и голову. Все они, за исключением Шепот, провели по несколько веков в могилах, и это не пошло на пользу их внешности.
Душелов и Меняющий вышли поприветствовать Повешенного. Капитан стоял неподалеку спиной к ним и слушал командира охранников Госпожи. Я приблизился, надеясь что‑нибудь подслушать.
Офицер‑гвардеец выглядел угрюмо, потому что под командованием Капитана ему не находилось места. Никому из офицеров регулярной армии не нравилось выслушивать приказы заморского наемника.
Я бочком подобрался поближе ко Взятым. И обнаружил, что не могу понять ни слова из их разговора. Они говорили на теллекурре – языке, умершем вместе с Владычеством.
Кто‑то легко коснулся моей руки. Вздрогнув, я опустил голову и посмотрел в широко распахнутые карие глаза Душечки, которой не видел уже несколько дней. Девочка быстро шевелила пальцами. Я уже научился разбирать язык жестов и понял, что она хочет мне что‑то показать.
Душечка привела меня к палатке Ворона, стоявшей недалеко от палатки Капитана. Забравшись внутрь, она вылезла с деревянной куклой в руке. Игрушка была вырезана с любовной тщательностью. Не могу даже представить, сколько часов Ворон на нее потратил. И как он ухитрился найти столько свободного времени.
Душечка вновь зашевелила пальцами, только медленнее, чтобы мне было легче понять – я еще не мог назвать себя знатоком подобного способа общения. Она сказала, что куклу, как я и предположил, сделал ей Ворон и что теперь он шьет для куклы одежду. Девочка считала, что обладает великим сокровищем. Вспомнив деревню, где мы ее нашли, я не смог усомниться в том, что кукла стала лучшей игрушкой в ее жизни.
Многозначительный факт, когда начинаешь думать о Вороне, внешне столь мрачном, холодном и молчаливом. При взгляде на него кажется, что он знает лишь одно применение ножу – зловещее.
Мы с Душечкой пообщались несколько минут. Ее мысли были восхитительно прямолинейны и свежи по контрасту с миром, наполненным злобными, лицемерными, непредсказуемыми и интригующими людьми.
Мое плечо стиснула чья‑то рука – одновременно сердито и приветливо.
– Тебя ищет Капитан, Костоправ.
Глаза Ворона блеснули, как кусочки обсидиана под лучами молодой луны. Он сделал вид, будто не видит куклу. А ведь ему нравится  обращаться с другими грубовато, понял я.
– Хорошо, – сказал я и попрощался с Душечкой на языке жестов. Мне очень нравилось учиться у нее, а ей доставляло такое же удовольствие учить меня. Думаю, это наполняло ее ощущением собственной нужности. Капитан даже подумывал о том, чтобы все у нас выучили ее «пальцевый язык» – это стало бы ценным дополнением к нашему традиционному, но довольно скромному набору боевых сигналов.
Когда я прибыл, Капитан метнул в меня мрачный взгляд, но отчитывать не стал.
– Твои новые помощники и разные припасы вон там. Покажи им, куда идти.
– Есть, Капитан.
Вся ответственность теперь легла на него. Он никогда прежде не командовал таким количеством людей, не попадал в столь неблагоприятные условия, не получал столь невыполнимых приказов и не глядел в будущее с такой неуверенностью. С его точки зрения все выглядело так, словно нами решили пожертвовать, лишь бы выиграть время.
Мы, солдаты Отряда, лезем в драку без особого энтузиазма. Но всяческими хитростями Лестницу Слёз не удержать.
Похоже было, что нам пришел конец.
Никто не споет песню в память о нас. Мы последние из Свободных Отрядов Хатовара. Наши традиции и воспоминания живут только в этих Анналах. Скорбеть о нас можем только мы сами.
С одной стороны – Отряд, с другой – весь мир. Так это было, так оно и останется.
Госпожа прислала мне на помощь двоих опытных военных хирургов, десяток стажеров с различной степенью умения и несколько фургонов, набитых медицинскими припасами. Теперь у меня появился шанс спасти от гибели немало раненых.
Я привел вновь прибывших в рощу, объяснил свои методы работы и предоставил им заботу о пациентах. Убедившись, что полными невеждами их не назовешь, я покинул импровизированный госпиталь.
Меня снедало беспокойство. Мне совершенно не нравилось то, что происходило с Отрядом. В него влилось слишком много новичков, а вдобавок на него навалили слишком большую ответственность. Прежняя близость куда‑то испарилась. Были времена, когда я встречался с каждым из наших ежедневно. Теперь же я мог назвать имена братьев, которых не видел со дня схватки под Лордами. Я даже не знал, живы ли они, мертвы или же попали в плен. Меня безумно беспокоило то, что некоторые из них потеряны навсегда и им суждено остаться забытыми.
Отряд – наша семья. Без нашего братства он ничто. А нынче, когда вокруг столько новых северных лиц, главной силой, поддерживающей Отряд как единое целое, стали отчаянные попытки братьев заново восстановить семейную тесноту наших отношений. Напряженность этих усилий читалась на каждом лице.
Я пришел на один из наших сторожевых постов, неподалеку от которого ручей водопадом изливался в каньон. Далеко‑далеко внизу, ниже тумана, поблескивал маленький пруд. Из него в сторону Ветреного Края вытекал тонкий ручеек, начиная путешествие, цели которого ему достичь не суждено. Я обвел взглядом хаотическое нагромождение башен и обрывов из песчаника. Грозовые тучи, посверкивая по краям мечами молний, все еще затягивали, рокоча, небо над пустыней, напоминая о том, что враг совсем рядом.
Твердец приближался, несмотря на грохочущую ярость Зовущей. Полагаю, столкновение произойдет завтра. Интересно, сильно ли потрепала его гроза? Наверняка недостаточно сильно, с нашей точки зрения.
Я заметил крупную фигуру в коричневом, ковыляющую вниз по дороге к пустыне. Меняющий отправился попрактиковаться в наведении шухера. Он может проникнуть в лагерь мятежников в облике одного из них, магически отравить еду в котлах или подпустить болезнь в питьевую воду. Может обернуться тенью во мраке, которой боятся все люди, и приканчивать их по одному, оставляя после себя истерзанные останки, которые наполнят живых ужасом. Завидуя ему, я не мог избавиться от отвращения.

Над костром подмигивали звезды. Он успел прогореть до углей, пока мы, несколько ветеранов, играли в тонк. Я выиграл немного больше, чем проиграл.
– Я выхожу из игры, пока хоть что‑то выиграл, – сказал я. – Есть желающие на мое место?
Я размял затекшие ноги, отошел в сторонку, уселся, прислонившись к бревну, и посмотрел на небо. Звезды показались мне веселыми и приветливыми.
Воздух был прохладен, свеж и неподвижен. В лагере все стихло. Убаюкивающе пели, кузнечики и ночные птицы. В мире царили спокойствие и мир. С трудом верилось, что очень скоро это место превратится в поле боя. Я поерзал, устраиваясь поудобнее, и стал высматривать падающие звездочки, твердо решив насладиться покоем. Не исключено, что больше мне его познать не доведется.
Костер выплюнул искры и затрещал – кто‑то все же решил встать и подбросить в него немного дров. Разгорелось пламя, на меня повеяло смолистым сосновым дымком, на сосредоточенных лицах игроков заплясали тени. Одноглазый сидел, сжав губы, потому что проигрывал. Лягушачий рот Гоблина был растянут в улыбке, которую он сам не замечал. Лицо Молчуна оставалось бесстрастным – ведь он Молчун. Ильмо напряженно размышлял и, нахмурившись, прикидывал свои шансы. Физиономия Поддатого была кислее обычного. Мне было приятно увидеть его вновь – я боялся, что он погиб под Лордами. Небо перечеркнул лишь один крошечный метеор. Я отрешенно закрыл глаза и стал вслушиваться в биение собственного сердца. Твердец, идет, Твердец, идет,  говорило оно, отбивая барабанную дробь, имитирующую поступь приближающихся легионов.
– Тихо сегодня, – заметил Ворон, усаживаясь рядом со мной.
– Затишье перед бурей, – отозвался я. – Какую кашу заваривают для нас великие и могучие?
– Много споров. Капитан, Душелов и тот, новый, дают всем всласть наболтаться. Пусть облегчат душу. Кто выигрывает?
– Гоблин.
– А Одноглазый не сдает втихаря из‑под колоды?
– Пока что мы его не застукали на горячем.
– Я все слышал, Ворон, – прорычал Одноглазый. – Когда‑нибудь я тебя…
– Знаю, знаю. Раз – и я стану принцем лягушек. Костоправ, ты не поднимался наверх после наступления темноты?
– Нет. А зачем?
– На востоке появилось нечто необычное. Похоже на комету.
У меня екнуло сердце. Я быстро подсчитал в уме.
– Ты, вероятно, прав. Ей уже пора возвращаться.
Я встал, Ворон тоже, и мы вместе зашагали вверх по склону.
Каждое важное событие в саге о Госпоже и ее муже имело предвестника в облике кометы. Бесчисленные пророки мятежников предсказывали, что власть ее падет, когда в небе будет видна комета. Но самые опасные их пророчества говорили о ребенке, который станет реинкарнацией Белой Розы. Круг тратил и до сих пор тратит немало энергии, пытаясь отыскать этого ребенка.
Ворон привел меня на высокое место, откуда были видны звезды, низко восходящие над восточным горизонтом. И точно, по небу перемещалось нечто, напоминающее наконечник стрелы. Я долго смотрел, потом заметил:
– Кажется, острие указывает на Чары.
– Я тоже так думаю. – Ворон немного помолчал. – Я не очень высокого мнения о пророчествах, Костоправ. Слишком уж они смахивают на предрассудки. Но эта комета заставляет меня нервничать.
– Подобные пророчества ты слышал всю свою жизнь. Я удивился бы, если бы они не коснулись  твоего воображения.
Он хмыкнул, не удовлетворившись моим ответом.
– Повешенный привез новости с востока. Шепот взяла Ржу.
– Хорошие новости, просто прекрасные, – отозвался я, приправив слова сарказмом.
– Она взяла Ржу и окружила  армию Пустяка. У нас появилась возможность вернуть к следующему лету весь восток.
Мы стояли лицом к каньону. Несколько отрядов из авангарда Твердеца уже подошли к началу извилистой дороги, ведущей на перевал. Зовущая Бурю перестала колошматить противника грозой с молниями, чтобы подготовиться к отражению прорыва Твердеца через перевал.
– Получается, что вся ответственность ложится на нас, – прошептал я. – Мы обязаны остановить их здесь, или все обрушится, когда нам нанесут удар через черный ход.
– Может быть. Но даже в случае нашей неудачи не сбрасывай со счетов Госпожу. С ней мятежники еще не сталкивались лицом к лицу. Каждая миля на пути к Башне станет наполнять их все большим страхом. И причиной их поражения станет ужас, если только они не отыщут ребенка, упоминаемого в пророчествах.
– Возможно.
Мы смотрели на комету. Она пока была еще очень и очень далеко, едва различима. Ее будет видно очень долго, и до ее исчезновения прогремит немало великих сражений.
– Наверное, не стоило показывать мне комету, – поморщился я. – Теперь эта гадость мне приснится.
Лицо Ворона озарила одна из его редких улыбок.
– Пусть лучше тебе приснится наша победа, – сказал он.
– Мы заняли оборону высоко в горах, – начал я пересказывать вымышленный сон. – Твердецу пришлось гнать солдат по длинной извилистой дороге на высоту в двенадцать сотен футов. И они, поднявшись сюда, стали для нас легкой добычей.
– Ври, да не завирайся, Костоправ. Я иду спать. Удачи тебе завтра.
– И тебе того же, – отозвался я.
Завтра Ворон окажется в самой гуще событий. Капитан поручил ему командование батальоном ветеранов регулярной армии. Им предстояло держать один из флангов, сметая врага с дороги стрелами.
Мне все же приснился сон, но совершенно неожиданный. Во сне ко мне явилось колышущееся золотое существо. Оно зависло надо мной, светясь подобно множеству далеких звезд. Я не понял, сплю я или нет, но остался не удовлетворен в любом из вариантов. Все же рискну назвать видение сном, потому что это более подходящее слово. Мне вовсе не по душе мысль о том, что Госпожа проявила ко мне повышенный интерес.
Во всем виноват я сам. Все мои фантазии о Госпоже оказались семенами, упавшими на плодородную почву моего воображения. И в самонадеянности этим снам тоже не откажешь. Сама Госпожа прислала свой призрачный дух, чтобы успокоить глупого, измотанного войной и испуганного в душе солдата? Во имя небес, почему?
Словом, это сияние явилось ко мне, воспарило надо мной и стало произносить успокаивающие слова, приправленные легким оттенком веселья. Не бойся, верный мой. Лестница Слёз вовсе не ключ к империи. Пусть даже ее захватят – не страшно. И что бы ни случилось, мой верный останется невредим. А Лестница – лишь путевой столб на дороге, ведущей мятежников к гибели. 
Было сказано немало других фраз, причем загадочно личных. Они стали отражением моих безумнейших фантазий. А в конце – на краткое мгновение – из золотого сияния выглянуло лицо. Столь прекрасного женского лица я никогда в жизни не видел, хотя и не могу сейчас его вспомнить.
На следующее утро, занимаясь делами в госпитале, я рассказал об этом сне Одноглазому.
– У тебя слишком богатое воображение, – сказал он, посмотрев на меня и пожав плечами. Одноглазый был очень занят – ему не терпелось поскорее покончить со своими медицинскими обязанностями и уйти. Любую работу он на дух не выносит.
Завершив свои дела, я побрел в сторону главного лагеря. Голова была тяжелой, настроение паршивым. Сухой и прохладный горный воздух оказался вовсе не столь бодрящим, каким ему следовало быть.
Настроение у солдат было таким же кислым, как и у меня. Внизу на склоне перемещались воинские подразделения Твердеца.
Победа в бою отчасти рождается из глубокой уверенности в том, что, какой бы скверной ни казалась ситуация, дорога к победе обязательно откроется. Эту уверенность Отряд пронес через все испытания под Лордами. Мы всегда отыскивали способ пустить мятежникам кровь из носа, даже когда армии Госпожи отступали. Теперь же, однако… Наша уверенность начала слабеть.
Форсберг, Розы, Лорды плюс десяток менее масштабных поражений. Поражение отчасти есть обратная сторона победы. Нас преследовал тайный страх того, что, несмотря на очевидные преимущества позиции на перевале и поддержку Взятых, что‑нибудь да пойдет наперекосяк.
Возможно, командование само создавало такое настроение – или Капитан, или даже Душелов. Не исключено также, что оно рождалось само собой, как это уже однажды произошло.
Рядом со мной вниз по склону плелся Одноглазый – угрюмый, мрачный, ворчащий себе под нос и ищущий драки, на худой конец скандала. Тут ему и подвернулся Гоблин.
Соня Гоблин только что выполз из спального мешка, раздобыл тазик с водой и умывался – он у нас педантичный старый хрыч. Заметив его, Одноглазый увидел возможность выместить на ком‑то свое скверное настроение. Он тут же пробормотал несколько странных слов и причудливо задергался, изобразив нечто вроде смеси балетного танца с воинственной пляской дикарей.
И вода в тазике у Гоблина изменилась.
Я почувствовал изменение носом даже с расстояния в двадцать футов. Тазик наполнился чем‑то зловеще‑коричневым, а на поверхности этой жижи плавали тошнотворные зеленые комки. Казалось, эта гадость вонючая даже на ощупь.
Гоблин, сохраняя величественное достоинство, встал и обернулся. Несколько секунд он смотрел в глаза злобно ухмыляющемуся Одноглазому, затем поклонился. Когда он выпрямился, его лицо украсила широченная лягушачья улыбка. Распахнув пасть, Гоблин испустил жуткий душераздирающий вопль, от которого, казалось, содрогается земля.

Колдуны сорвались с цепи, и горе тому дураку, что встанет между ними. Одноглазого кольцом окружили какие‑то тени и тут же, извиваясь, расползлись во все стороны тысячей рассерженных змей. Заплясали какие‑то призраки, выползавшие из‑под камней, прыгавшие с деревьев и выскакивавшие из кустов.
Призраки попискивали, повизгивали, хихикали и преследовали порожденных Одноглазым змей.
Ростом призраки были около двух футов и весьма сильно смахивали на копии Одноглазого, только с гораздо более уродливыми физиономиями, а их задницы очень напоминали задницы самок бабуинов в сезон любви. Только не спрашивайте меня, что они вытворяли с пойманными змеями, – все равно не скажу.
Ошарашенный Одноглазый аж подпрыгнул. Он матерился, визжал и пускал пену изо рта. У нас, ветеранов Отряда, и прежде наблюдавших за этими битвами мартовских котов, не возникало и сомнения в том, что Гоблин заранее все подстроил и лишь ждал момента, когда Одноглазый попадется на какую‑нибудь провокацию.
Впрочем, это совпало с тем редким случаем, когда у Одноглазого оказался наготове и второй залп.
Змеи исчезли, а из кустов, камней и деревьев, извергнувших отпрысков Гоблина, теперь повалили гигантские глянцевито‑зеленые навозные жуки. Они набросились на гоблиновских эльфов и, перекатывая, словно комки навоза, принялись сбрасывать их с утеса.
Стоит ли говорить, что шум и суматоха притянули магнитом целую толпу зрителей. Ветераны, давно знакомые с этой бесконечной дуэлью, хохотали от души. Наше веселье передавалось и остальным, едва до них доходило, что перед ними не продукт бреда свихнувшегося волшебника.
Краснозадые призраки Гоблина принялись пускать корни, не желая, чтобы с ними обращались как с комками навоза. Вскоре они превратились в гигантские хищные растения со слюнявыми пастями, весьма уместные в качестве обитателей каких‑нибудь привидевшихся в кошмарном сне джунглей. По всему склону захрустело и зачавкало – растительные челюсти перемалывали панцири жуков. Помните мерзопакостное ощущение, приправленное бегающими по спине мурашками, которое вы испытывали, давя крупного таракана? Теперь это чувство, только тысячекратно усиленное наглядной демонстрацией упомянутого процесса, разом охватило всех зрителей, заставляя их непроизвольно вздрагивать. На мгновение даже Одноглазый застыл на месте.
Я огляделся. Присоединившийся к зрителям Капитан наблюдал за схваткой с удовлетворенной улыбкой. Его улыбка была драгоценностью более редкой, чем яйцо птицы рух. Зато у его спутников, армейских офицеров и гвардейских капитанов, вид был совершенно ошарашенный.
Кто‑то по‑приятельски встал рядом со мной. Я скосил глаза и увидел, что стою плечом к плечу с Душеловом. Вернее, локтем к плечу – Взятый не отличался высоким ростом.
– Забавно, верно? – спросил он одним из тысячи своих голосов. Я нервно кивнул.
Одноглазый содрогнулся всем телом, вновь высоко подпрыгнул, завыл и шлепнулся на землю, дрыгая руками и ногами, словно эпилептик.
Уцелевшие жуки, шурша и пощелкивая, поползли навстречу друг другу и сбились в две копошащиеся кучи, откуда доносилось сердитое клацанье мандибул и сухое шуршание хитиновых панцирей. Из каждой кучи начали подниматься толстые канаты бурого дыма, которые гнулись и переплетались, пока не превратились в занавес, заслонивший копошащихся жуков. Потом дым сжался в упругие шары, начавшие подскакивать, всякий раз поднимаясь все выше. После очередного отскока они зависли, медленно дрейфуя на ветру, и выпустили отростки, вскоре превратившиеся в корявые пальцы.
Теперь перед нашими глазами висели в воздухе узловатые клешни Одноглазого, только увеличенные в сотню раз. Эти руки сразу принялись выпалывать посаженный Гоблином сад монстров, вырывая растения с корнями и завязывая стебли изящными и сложными морскими узлами. Как результат этого рукоделия появился длинный и все удлиняющийся плетеный канат.
– А у них больше таланта, чем можно заподозрить, – заметил Душелов. – Жаль только, что тратится он на всякие глупости.
– Не знаю, – пожал я плечами. Представление подбодрило нас морально. Ощутив дыхание той смелости, что придавала мне силы в тяжелые моменты, я добавил: – Такое колдовство люди могут оценить, в отличие от давящего и жестокого колдовства Взятых.
Черный морион Душелова на несколько секунд повернулся в мою сторону, и мне даже почудилось пламя, вспыхнувшее за узкими прорезями для глаз. Но потом я услышал девчоночий смех:
– Ты прав. Мы попросту переполнены той мрачностью и ужасом, которые нагоняем на целые армии. И эмоциональная панорама жизни быстро забывается.
Как странно, подумал я. Рядом со мной стоит Взятый со щелочкой в броне. Душелов отодвинул один из занавесов, скрывающих тайны его сущности. Обитающий во мне летописец сразу почуял запах тайны и стал быстро придумывать наводящий вопрос.
Душелов опередил меня, словно прочитав мысли:
– У тебя сегодня ночью были гости?
Азартный голос летописца смолк на полуслове.
– Я видел странный сон. О Госпоже.
Душелов хохотнул глубоким рокочущим басом. Эта постоянная смена голосов способна пошатнуть уверенность даже у самых стойких. У меня она вызвала желание защищаться. Да и сама его дружеская приветливость тоже меня встревожила.
– Я думаю, она благосклонна к тебе, Костоправ. Какая‑то мелочь в тебе захватила ее воображение, равно как и она привлекла твое. И что же она тебе сказала?
Что‑то внутри предупредило меня об осторожности. Вопросы Душелова были сочувственными и непринужденными, но все же в них ощущалась некая скрытая напряженность, свидетельствовавшая о том, что вопрос был не столь уж и безобидным.
– Так, просто ободрила, – ответил я. – Что‑то насчет того, что Лестница Слёз не настолько уж критическое звено в ее планах. Но то был всего лишь сон.
– Конечно. – Кажется, он удовлетворился моим ответом. – Только сон. – Но произнес он эти слова женским голосом, который использовал лишь в самые серьезные моменты.
Вокруг меня охали и ахали. Я повернулся посмотреть, насколько далеко продвинулось состязание.
Кусачие растения Гоблина превратились в гигантскую медузу. Бурые руки дергались, стиснутые ее щупальцами, и тщетно пытались освободиться. А над краем обрыва, наблюдая, парило огромное розовое бородатое лицо, окаймленное спутанными рыжими волосами. Один глаз был полуприкрыт из‑за синевато‑багрового шрама. Я нахмурился, сбитый с толку.
– Что это?
Я знал, что ни Гоблин, ни Одноглазый не создавали это лицо. Неужели в игру вступил Молчун – просто чтобы показать им, на что он способен?
Душелов изобразил звук, весьма правдоподобно имитирующий вскрик умирающей птицы.
– Твердец, – сказал он, резко обернулся к Капитану и взревел: – К оружию! Они идут.
Через несколько секунд солдаты уже мчались на свои позиции. Последним намеком на схватку между Гоблином и Одноглазым остались повисшие в воздухе туманные обрывки, медленно дрейфующие в сторону злобного лица Твердеца. Там, где они соприкасались, создавалось впечатление, будто на лице вскочил очередной отвратительный прыщ. «Неплохой щелчок по его репутации, – подумал я, – только не вздумайте, парни, выступить против него, задрав носы. Он не в игрушки играет».
В ответ на суматоху на наших позициях снизу послышались звуки горнов и рокот барабанов, отразившиеся от стен каньонов, словно отдаленный гром.
Мятежники весь день пощипывали нашу оборону, но было ясно, что все это не всерьез и они лишь тыкают палкой в осиное гнездо, желая понаблюдать за результатом. Твердец прекрасно сознавал все трудности штурма Лестницы.
И это предполагало, что у него припасен для нас неприятный сюрприз.
Но в целом мелкие стычки подняли наш боевой дух. Солдаты стали верить, что у них есть шанс выстоять.

Хотя между звездами плыла комета, а внизу светилась целая галактика лагерных костров, ночь избавила меня от ощущения, что Лестница – сердце этой войны. Я сидел на скальном выступе лицом к вражескому лагерю, подперев коленями подбородок, и размышлял над свежими новостями с востока. Шепот уже осадила Стужу, разгромив перед этим армию Пустяка и нанеся поражение Мотыльку и Робкому среди говорящих менгиров равнины Страха. Кажется, восток стал для мятежников катастрофой похуже, чем север для нас.
Но здесь ситуация могла ухудшиться. Мотылек, Робкий и Медлительный присоединились к Твердецу. Были внизу и другие члены Круга Восемнадцати, пока еще не опознанные. Враги почуяли запах крови.
Я никогда не видел северное сияние, хотя мне говорили, что мы могли его заметить в Весле и Сделке, если бы удержали эти города до зимы. То, что я слышал об этом нежном и причудливом свечении, заставило меня подумать, что лишь оно может сравниться с тем, что сейчас обретало форму над каньонами по мере того, как постепенно блекли огоньки вражеских костров. Очень длинные и плоские знамена, сотканные из разреженного света, извиваясь и мерцая, потянулись к звездам, покачиваясь, словно водоросли в слабом течении, и переливаясь великолепными мягкими оттенками розового, зеленого, желтого и голубого. В голову скользнула фраза. Древнее название. Пастельные Войны.
Давным‑давно Отряд принимал участие в Пастельных Войнах. Я попытался вспомнить, что говорится в Анналах об этих конфликтах. Я не смог вспомнить все, но того, что вспомнил, было достаточно, чтобы испугаться. И сразу заторопился к палаткам офицеров, разыскивая Душелова.
Я отыскал его и пересказал все, что сумел вспомнить. Он поблагодарил меня за заботу, но добавил, что осведомлен и о Пастельных Войнах, и о волшебстве мятежников, породившем это свечение. Нам не о чем тревожиться. Подобную атаку предвидели, и Повешенный здесь как раз для того, чтобы ее нейтрализовать.
– Сядь где‑нибудь и посмотри, Костоправ. Гоблин с Одноглазым уже отработали свое представление, теперь настала очередь Десяти. – Душелов излучал уверенность – одновременно сильную и зловещую, – поэтому я предположил, что мятежники угодили в какую‑то ловушку, расставленную Взятыми. Я последовал его совету и вернулся на свой одиночный наблюдательный пункт. По дороге я прошел через лагерь, встревоженный необычным зрелищем. То здесь, то там по толпе солдат пробегал шепоток страха, усиливаясь и затихая подобно бормотанию отдаленного прибоя.
Разноцветные полосы уплотнились, но их движения стали какими‑то дергаными – на породившего их явно оказывалось воздействие с нашей стороны. Наверное, Душелов был прав и все завершится ярким представлением для войск.
Дно каньона больше не подмигивало мне огоньками костров – его залило море чернильного мрака, поглощающего даже сияние светящихся полос. Но если для глаз работы больше не стало, то для ушей ее более чем хватало – акустика в каньоне была замечательная.
Твердец пошел в наступление – лишь вся его армия могла породить столько звона и бряцания металла.
И уверенности у Твердеца и его приближенных тоже хватало.
Светло‑зеленое светящееся знамя, лениво колыхаясь, взмыло в ночь, похожее на подхваченный ветром лоскут. Продолжая подниматься, полотнище стало бледнеть и рассыпалось высоко в небе умирающими искрами.
Но кто уничтожил его? Твердец или Повешенный? И к добру это исчезновение или ко злу?
Я наблюдал за явлениями, о сути которых судить было почти невозможно. Это очень походило на дуэль опытнейших фехтовальщиков – невозможно уследить за всеми нюансами, если ты сам не знаток. По сравнению с этой схваткой дуэль Гоблина и Одноглазого напоминала, образно говоря, драку двух варваров с мечами.
Медленно и постепенно разноцветное свечение угасало. Все‑таки это заслуга Повешенного. Оторвавшиеся от земли световые полосы не причинили нам никакого вреда.
Зато доносящийся снизу шум приблизился.
Куда подевалась Зовущая Бурю? Мы уже некоторое время ничего про нее не слышали. Сейчас просто идеальный момент одарить Твердеца скверной погодой.
Душелов, кажется, тоже принялся за дело. За все время, что мы служим Госпоже, нам еще ни разу не доводилось видеть, как он творит нечто по‑настоящему впечатляющее. Неужели он менее могуч, чем утверждает его репутация, или же просто приберегал силы для крайних ситуаций, которые лишь он мог предвидеть?
Внизу началось нечто новое. Стены каньона – где пятнами, а где полосами – засветились тускло‑красным, поначалу едва заметно. Краснота постепенно разгоралась, становилась ярче, и лишь когда некоторые места начали размягчаться и плавиться, я ощутил обдувающий край обрыва поток горячего воздуха.
– Боги великие, – потрясенно пробормотал я. Подобная мощь оправдала все мои догадки о могуществе Взятых.
Расплавленные скалы потекли вниз, образуя каверны в вертикальных стенах. Верхушки обрывов, лишившись опоры, посыпались в каньон градом обломков. Снизу донеслись крики – крики обреченных, увидевших свою смерть, но бессильных ее избежать или остановить. Солдаты Твердеца гибли от жара и каменных обломков.
Нет сомнений, они угодили в ведьмин котел, но что‑то меня все же насторожило. Уж слишком мало криков для такой крупной армии.
Местами скалы раскалились настолько, что вспыхнули. Из каньона яростно полыхнуло раскаленным воздухом. Вой ветра перекрыл грохот падающих валунов. Стало вполне светло, и я разглядел поднимающиеся по дороге на перевал отряды мятежников.
Что‑то их маловато, подумал я… Мой взгляд привлекла одинокая фигура на краю другого скального выступа. Кто‑то из Взятых, но я не смог его опознать при столь переменчивом и тусклом освещении. Он кивал, наблюдая за муками врагов.
Красное свечение расплавленных скал, обвалы и пламя распространялись все дальше, пока всю панораму не расцветили красные полосы и не усеяли кипящие лужи лавы.
В щеку ударила капля. Удивившись, я задрал голову и получил новый смачный шлепок по носу.
Звезды исчезли. Надо мной, так низко, что я почти мог коснуться его рукой, мчалось губчатое брюхо жирной грозовой тучи, причудливо расцвеченное адскими огнями каньона.
Над каньоном брюхо лопнуло. Ливень задел меня лишь краешком, но едва не свалил с ног. Чуть дальше он был просто бешеным.
На расплавленные скалы хлынула вода. Меня едва не оглушили рев и шипение пара. Разноцветный, он ураганом хлестнул в небо. Я помчался прочь от обрыва, едва не ошпарившись, когда меня слегка коснулся краешек раскаленной струи.
Бедные глупые мятежники, подумал я. Сварились, как омары…
Был ли я разочарован тем, что прежде видел от Взятых мало впечатляющего? Только не сейчас. Когда я прикинул, сколько холодных и жестоких расчетов было заложено в планирование этого события, то с трудом удержал ужин в желудке.
Я страдал в тот момент от угрызений совести, знакомых каждому наемнику, но которые мало кто понимает за пределами нашей профессии. Моя работа – побеждать врагов нанимателя. Как правило, любым доступным мне способом. И небо свидетель тому, что Отряд служил нескольким жестокосердным злодеям. Но в том, что произошло внизу, было нечто неправильное.  Думаю, позже мы все это ощутим. Возможно, такое чувство порождалось скрытой солидарностью с такими же солдатами, которые умирали, не имея возможности защищаться.
Все‑таки у нас в Отряде есть  чувство справедливости.

Рев ливня и шипение пара стихли. Я вернулся на свой наблюдательный пункт. Кроме нескольких светлых пятнышек, в каньоне было темно. Я поискал взглядом Взятого, которого недавно видел, но ушел и он.
Когда ветер унес последние облака, на небе показалась комета, украсив его крошечной насмешливой улыбкой. Хвост ее отчетливо изгибался. Над зазубренным горизонтом осторожно приподнялась луна, опасливо обозревая искореженный ландшафт.
В лагере прозвучали горны, в их жестяных голосах отчетливо угадывалась паника. Их сменил приглушенный расстоянием шум сражения, быстро набирающий силу и громкость. На звук схватка была жестокой и беспорядочной. Я направился к госпиталю в роще, не сомневаясь, что вскоре у меня там появится работа. Сам не знаю почему, но особой тревоги или волнения я не испытывал.
Мимо меня целеустремленно промчались посыльные. Капитан хорошо вымуштровал присоединившихся к нам солдат из разбитых частей и напомнил им о порядке и дисциплине.
Что‑то с шелестом пронеслось над головой. Кто‑то, сидя на темном прямоугольнике, летел в лунном свете, постепенно опускаясь к месту сражения. Душелов на летающем ковре.
Вокруг него коконом вспыхнуло яркое фиолетовое сияние. Ковер резко дернулся, скользнул на десяток ярдов в сторону. Сияние побледнело, сжалось в точку над головой Душелова и исчезло, одарив меня на прощание мелькающими в глазах световыми пятнышками. Я пожал плечами и пошел дальше вверх по склону.
Первые раненые уже ковыляли к госпиталю. В некотором смысле я был доволен – эта картина указывала на эффективность и стойкость командиров, сохраняющих хладнокровие в разгар схватки. Капитан просто творил чудеса.
Я услышал топот солдатских ног – несколько рот шли куда‑то в темноте, и это подтвердило мое подозрение. Недавняя атака не была просто неудачной вылазкой тех, кто редко осмеливался действовать по ночам. (Ночная тьма всецело принадлежала Госпоже.) Каким‑то образом нас сумели обойти с фланга.
– Наконец‑то ты осчастливил меня своей рожей, – рявкнул Одноглазый. – Топай в хирургию. Я уже велел зажечь там лампы.
Я вымыл руки и пошел к хирургам. Врачи Госпожи вместе со мной героически принялись за дело, и я впервые за все время, что мы ей служим, почувствовал, что смогу оказать раненым реальную помощь.
Но они все поступали и поступали. Напряженность схватки продолжала нарастать, и вскоре стало очевидным, что атака мятежников в каньоне была лишь отвлекающим маневром. Эффектная драма, разыгранная Взятыми, оказалась почти бесполезной.
Рассвет уже окрасил небо, когда я, подняв голову, увидел рядом потрепанного Душелова. Он выглядел так, словно его поджарили на медленном огне, а затем обваляли в чем‑то синеватом, зеленоватом и отвратительном. От него попахивало дымом.
– Начинай грузить раненых в фургоны, Костоправ, – сказал он деловым женским голосом. – Капитан уже выслал тебе десяток помощников.
Весь транспорт, включая пришедшие с юга фургоны, стоял на площадке еще выше моего госпиталя под открытым небом Я посмотрел в ту сторону. Высокий и тощий тип с кривой шеей уже командовал возницами, разворачивающими фургоны.
– Что, накрылось сражение? – поинтересовался я. – Они застали вас врасплох, верно?
– Мы достигли большинства поставленных целей, – ответил Душелов, проигнорировав мою последнюю фразу. – Лишь одна задача осталась невыполненной. – На сей раз он выбрал низкий звучный и медлительный голос человека, привыкшего произносить речи. – Исход сражения может обернуться в любую сторону. Судить об этом пока еще слишком рано. Ваш Капитан очень упрям и стоек. Но ты все же подготовь раненых к перевозке, чтобы возможное поражение не застало вас врасплох.
Несколько фургонов уже, поскрипывая, катились в нашу сторону. Я пожал плечами, передал помощникам распоряжение Взятого и отыскал следующего, кому требовалось мое внимание. Работая, я спросил Душелова:
– Раз исход сражения еще не определился, то почему вы не там и не громите мятежников?
– Я выполняю приказ Госпожи, Костоправ. Наши цели почти достигнуты. Медлительный и Мотылек погибли. Робкий очень тяжело ранен – Меняющий успешно завершил задуманную хитрость. Нам остается только одно – приканчивать генералов мятежников одного за другим.
Меня охватило замешательство, а противоречивые мысли, сумев добраться до языка, сорвались с него почти одновременно:
– Но разве нам не следовало попытаться разгромить их здесь?.. Ведь кампания на севере оказалась для Круга тяжелой.
Сперва Загребущий, затем Шепот. Теперь Медлительный и Мотылек.
– На очереди Робкий и Твердец. Да, они били нас раз за разом, и всякий раз победа обходилась им очень дорого. – Он посмотрел вниз – по склону к нам поднимался небольшой отряд с Вороном во главе. Потом взглянул на стоянку фургонов. Повешенный уже не жестикулировал, а застыл в позе человека, который к чему‑то прислушивается.
Внезапно Душелов заговорил вновь:
– Шепот пробила брешь в стенах Стужи. Крадущийся справился с предательскими менгирами на равнине Страха и приближается к пригородам Шмяка. Безликий сейчас на равнине Страха и движется к Амбарам. Говорят, вчера ночью Пакет покончил с собой в Эйде, чтобы его не захватил в плен Костоглод. Все не так уж и плохо, как кажется, Костоправ.
«Как бы не так, – подумал я. – Это все на востоке, а мы тут, на севере. С какой стати мне радоваться победам где‑то у черта на куличках? Нас давят здесь, и если мятежники прорвутся к Чарам, то уже ничто из событий на востоке не будет иметь значения».
Ворон остановил свой отряд и подошел ко мне:
– Что им нужно делать?
Я предположил, что их послал Капитан, и потому не сомневался, что Капитан приказал отступать. Он не станет играть в игрушки для Взятого.
– Перенесите всех, кого мы обработали, в фургоны. – Возницы уже выстроили их в аккуратную линию. – Пусть с каждым фургоном отправится и десяток тех, кто может ходить. Я, Одноглазый и остальные хирурги останемся здесь и будем резать и шить дальше.
Мне не понравилось выражение глаз Ворона. Он смотрел на Душелова. Я тоже повернул к Взятому голову.
– Я ему еще не сказал, – произнес Душелов.
– Что не сказал? – Я понял, что мне не понравится то, что я сейчас услышу. От них пахло тревогой, а так пахнут только самые скверные новости.
Ворон улыбнулся – не радостно, а как‑то натянуто.
– Нас с тобой снова затребовали для одного дела, Костоправ.
– Что? Довольно! Больше никогда! – Меня до сих пор бросало в дрожь при воспоминании о том, как я помогал справиться с Хромым и Шепот.
– У тебя есть практический опыт, – заметил Душелов.
Я вновь потряс головой.
– Я обязан пойти, Костоправ, и ты тоже, – рявкнул Ворон. – К тому же ты наверняка захочешь занести в Анналы, как ты своими руками уничтожил больше членов Круга, чем любой из Взятых.
– Чушь. За кого вы меня принимаете? Я не охотник за головами, а простой лекарь. Анналы и сражения – вещь побочная и случайная.
– И этого человека Капитану пришлось вытаскивать из драки, когда мы шли через Ветреный Край, – сказал Ворон Душелову. Глаза у него были прищурены, на щеках поигрывали желваки. Он тоже не хотел идти и вымещал свое недовольство, подзуживая меня.
– Выбора у тебя нет, Костоправ, – добавил Душелов детским голосом. – Тебя выбрала Госпожа. – Он попытался смягчить мое разочарование и добавил: – Она щедро вознаграждает тех, кто угождает ей. А к тебе она благосклонна.
Я проклял себя за прежний романтизм. Тот Костоправ, что прибыл на север и по уши увяз в фантазиях о таинственной Госпоже, был совсем другим человеком – сопляком, переполненным невежеством молодости. Вот‑вот. Иногда приходится лгать самому себе, лишь бы остаться в живых.
– На этот раз мы проделаем это не одни, Костоправ, – подбодрил меня Душелов. – Нам помогут Повешенный, Меняющий и Зовущая Бурю.
– Выходит, нужна целая команда, чтобы пришить одного бандита, так? – кисло заметил я.
Душелов не заглотил приманку. Он никогда на это не поддается.
– Ковер там. Возьмите свое оружие и идите туда. – Душелов ушел.
Я сорвал свою злость на ни в чем не повинных помощниках. Наконец, когда Одноглазый уже был готов взорваться от возмущения, Ворон негромко произнес:
– Не выпендривайся, Костоправ. Раз нам предстоит это сделать, пойдем и сделаем.
Я извинился перед всеми и пошел к поджидающему нас Душелову.
– Залезайте, – сказал он, указывая места на ковре. Мы с Вороном уселись так, как сидели в прошлый раз. Взятый вручил нам по куску веревки. – Привяжитесь покрепче. Возможно, нам сильно достанется, и я не хочу, чтобы вы свалились. И держите наготове нож, чтобы быстро разрезать веревки, когда прилетим.
У меня затрепетало сердце. Если честно, перспектива нового полета привела меня в возбуждение, потому что воспоминания о предыдущем наполняли душу радостью и очарованием. Там, в небе, где царят орлы и дует прохладный ветер, я испытал восхитительное чувство свободы.
Даже Душелов привязался. Скверный знак.
– Готовы?
Не дожидаясь нашего ответа, он начал бормотать. Ковер мягко покачнулся и воспарил вверх – легкий, словно перышко на ветру.
Мы поднялись над верхушками деревьев. Рама, на которую был натянут ковер, резко поддала мне снизу. Желудок провалился к пяткам, в ушах засвистел ветер. Шляпу сдуло, и я не успел ее поймать. Ковер опасно накренился, и я, невольно разинув рот, уставился на быстро удаляющуюся землю. В меня вцепился Ворон. Не будь мы оба привязаны, лететь бы нам сейчас кувырком вниз.
Мы пролетели над каньонами, похожими сверху на сумасшедший лабиринт. Солдаты мятежников напомнили мне армию муравьев на марше.
Я обозрел полусферу небес – с высоты зрелище оказалось восхитительным. Орлов я не увидел, только стервятников. Душелов пронесся сквозь одну из стай, рассеяв ее.
Откуда‑то поднялся второй ковер, пролетел рядом, затем пристроился в отдалении, превратившись в точку. На нем я увидел Повешенного и двух тяжеловооруженных имперских солдат.
– А где Зовущая? – спросил я.
Душелов вытянул руку. Прищурившись, я разглядел в голубом небе над пустыней еще одну точку.
Мы летели так долго, что я уже начал гадать: а произойдет ли вообще что‑нибудь? Наблюдать за мятежниками мне вскоре опротивело. Они и так добились слишком больших успехов.
– Приготовиться, – бросил через плечо Душелов.
Я вцепился в веревки, ожидая нового испытания на прочность моих нервов.
– Держись!
Внезапно рама подо мной словно провалилась. Мы камнем полетели вниз, вниз, вниз… Свист раздираемого воздуха превратился в вой. Земля вращалась, дергалась и неслась навстречу. Далекие точки, бывшие Повешенным и Зовущей, не отставали и постепенно увеличивались – мы опускались с трех направлений в одну точку.
Мы спустились ниже перевала, где наши братья напряженно бились, преградив путь потоку врагов, потом еще ниже, но уже более полого, и понеслись, отчаянно лавируя, между изъеденными ветром башнями из песчаника. До некоторых из них я мог при желании даже дотронуться.
Впереди показался небольшой луг. Ковер резко сбросил скорость, затем повис.
– Он здесь, – прошептал Душелов. Мы скользнули вперед еще на пару ярдов и чуть‑чуть приподнялись, выглянув из‑за столба песчаника.
Некогда зеленый луг был весь перепахан сапогами и копытами. Мы увидели десяток фургонов и возниц возле них. Душелов негромко выругался.
Из промежутка между каменными столбами левее нас что‑то вылетело. Ба‑бах! Каньон содрогнулся от грохота, фонтаном брызнули ошметки дерна. Люди закричали, забегали, стали хвататься за оружие.
В воздухе снова что‑то мелькнуло, но уже с другой стороны. Не знаю, что сделал Повешенный, но мятежники стали задыхаться и хвататься за горло.
Один из них, очень крупный мужчина, сумел стряхнуть с себя магическое наваждение и, спотыкаясь, направился к огромной черной лошади, привязанной к шесту в дальнем конце луга. Душелов быстро послал ковер вперед. Рама ударилась о землю.
– Слезайте! – тут же рявкнул он и выхватил меч.
Мы с Вороном перерезали веревки, слезли с ковра и на ослабевших с непривычки ногах последовали за Душеловом. Тот набросился на задыхающихся фургонщиков и принялся рубить направо и налево. Мы тоже внесли свой вклад в эту бойню, хотя и с меньшим энтузиазмом.
– А какого дьявола вы тут торчали? – рычал Душелов на свои жертвы. – Он должен был находиться здесь один.
Два других ковра опустились ближе к убегающему человеку. Взятые и их помощники погнались за ним на подгибающихся после стремительного полета ногах. Мужчина вскочил на лошадь и перерубил удерживающую ее веревку резким ударом меча. Я смотрел на него не отрываясь – я и не ожидал, что Твердец окажется таким страшилой. Он был ничуть не менее уродлив, чем физиономия, появившаяся во время драчки Гоблина с Одноглазым.
– Вперед! – гаркнул Душелов, зарубив последнего фургонщика, и бросился к Твердецу. Мы бежали следом, а я все гадал, почему у меня не хватило благоразумия остаться на месте.
Генерал мятежников уже не убегал. Он свалил одного из имперцев, который опередил всех нас, громко расхохотался и проревел что‑то непонятное. Воздух затрещал, наполнившись концентрированной магией.
Вокруг трех Взятых вспыхнул фиолетовый свет, еще более яркий, чем тот, что окутал ночью Душелова. Все трое застыли на месте. Мощное оказалось колдовство – усилия Взятых целиком ушли на сопротивление. Тем временем Твердец обратил свое внимание на нас.
Второй имперский солдат подобрался к нему вплотную. Огромный меч Твердеца обрушился на него, точно молот. Солдат прикрылся мечом, но не удержался на ногах. Твердец пришпорил лошадь, чтобы его растоптать, но та аккуратно переступила через лежащего солдата. Генерал бросил взгляд на Взятых, смачно выругал неторопливое животное и плашмя шлепнул его мечом.
Но лошадь и после этого не пожелала двигаться быстрее. Твердец яростно врезал ей по шее и взвыл – его рука словно приклеилась к гриве. Крик ярости сменился криком отчаяния. Он попытался заколоть лошадь, но не смог даже порезать ей шкуру, и тогда он метнул оружие во Взятых. Окутывающее их фиолетовое свечение уже начало бледнеть.
Ворона отделяли от Твердеца всего два шага, а я отставал от него на три. Столь же близко, но с другой стороны, находились солдаты, прилетевшие с Зовущей.
Ворон взмахнул мечом и нанес сильный режущий удар снизу вверх. Кончик меча чиркнул по животу Твердеца и… отскочил. Кольчуга? Огромный кулак Твердеца с размаху опустился на макушку Ворона. Тот зашатался, отступил на шаг и мешком осел на землю.
Не задумываясь, я рубанул Твердеца по руке. Мы оба завопили, когда сталь рассекла кость и брызнул красный фонтан.
Я склонился над Вороном, но тут же обернулся. Солдаты Зовущей рубили Твердеца в капусту. Его рот был распахнут, а иссеченное шрамами лицо искажено – он упрямо игнорировал боль, одновременно пытаясь спастись при помощи магии. Взятые пока выбыли из игры, и его противниками стали три обычных человека. Но сейчас все это не имело значения.
Мой взгляд неудержимо притягивала лошадь Твердеца. Животное таяло… Нет, не таяло. Оно менялось.
Я хихикнул. Великий генерал мятежников сидел на спине Меняющего.
Мой смех превратился в безумный хохот.

Этот недолгий припадок стоил мне возможности принять участие в добивании Твердеца. Два солдата Зовущей разрубили его на куски, пока Меняющий не давал ему вырваться. Твердец стал покойником куда раньше, чем я сумел успокоиться.
Повешенный тоже пропустил развлечение. Он был очень занят, потому что умирал – из его черепа торчал брошенный Твердецом меч. К Повешенному уже направлялись Душелов и Зовущая.
Меняющий к тому времени завершил превращение в огромное, лоснящееся, вонючее, жирное и голое существо, которое, хотя и стояло на задних ногах, почему‑то меньше напоминало человека, чем недавно изображаемое Взятым животное. Он пнул останки Твердеца и радостно квакнул, словно его смертельный трюк был лучшей шуткой века.
И тут он заметил Повешенного. Жирная туша содрогнулась, и он заторопился к остальным Взятым, с пеной у рта изрыгая что‑то неразборчивое.
Повешенный вырвал меч из своего черепа и попытался что‑то сказать, но безуспешно. Зовущая и Душелов и пальцем не шевельнули, чтобы ему помочь.
Я опустился на колени и проверил у Ворона пульс, потом взглянул на Зовущую. Какая же она крошечная – не выше ребенка. И как в такой маленькой оболочке может таиться столь жуткий гнев?
Меняющий побрел по лужайке, на его поникших плечах под слоем жира гневно бугрились мускулы. Подойдя вплотную к Душелову и Зовущей, он остановился и обшарил их лица напряженным взглядом. Не было произнесено ни единого слова, но судьба Повешенного, кажется, была решена. Меняющий хотел ему помочь. Остальные – нет.
Странно. Меняющий – союзник Душелова. Откуда этот внезапный конфликт?
Откуда это смелое пренебрежение гневом Госпожи? Она не обрадуется, если Повешенный умрет.
Когда я коснулся артерии на шее Ворона, пульс был неровным, но постепенно наполнялся. Я облегченно вздохнул.
Солдаты Зовущей подошли к Взятым, поглядывая на широченную спину Меняющего.
Душелов и Зовущая переглянулись. Женщина кивнула. Душелов завертелся волчком. Прорези на его маске вспыхнули красным цветом лавы.
И внезапно Душелов исчез. Там, где он находился, появилось облако мрака высотой в десять футов и шириной в двенадцать, черное как внутренность угольного мешка и плотнее самого густого тумана. Облако метнулось вперед быстрее броска гадюки. Послышался удивленный мышиный писк, и наступила зловещая, долгая тишина. После рева и лязга она показалась мне смертельно многозначительной.
Я яростно потряс Ворона, но он не очнулся.
Меняющий и Зовущая стояли возле Повешенного, пристально глядя на меня. Мне хотелось, завопить, убежать, зарыться в землю. Я внезапно стал волшебником, способным прочитать их мысли. Я слишком много знал.
Я застыл от ужаса.
Угольно‑черное облако исчезло столь же быстро, как и возникло. Душелов стоял между солдатами. Оба падали с величественной неторопливостью срубленной вековой сосны.
Я принялся лупить Ворона. Он застонал, его веки приподнялись, и я заметил расширенные зрачки. Сотрясение. Проклятье!..
Душелов взглянул на сообщников по преступлению, потом медленно повернулся ко мне.
Трое Взятых приблизились. За их спинами умирал Повешенный, причем делал это весьма шумно. Но я его не слышал. Я встал на подгибающиеся ноги и посмотрел в лицо своей судьбе.
«Мне не положено так по‑дурацки умирать, – подумал я. – Это неправильно…»
Все трое стояли и смотрели на меня.
А я смотрел на них. Ничего другого мне не оставалось.
Храбрый Костоправ. У тебя, по крайней мере, хватило духу, чтобы взглянуть смерти в глаза.

– Ты ведь ничего не видел, верно? – негромко спросил Душелов. Вдоль моего позвоночника пробежались холодные ящерицы. Это был голос одного из мертвых солдат, рубивших Твердеца.
Я покачал головой.
– Ты был слишком занят, сражаясь с Твердецом, а потом ты занимался Вороном.
Я слабо кивнул. Колени превратились в желе, иначе я рванул бы прочь без оглядки, хотя и совершил бы при этом откровенную глупость.
– Уложи Ворона на ковер Зовущей, – велел Душелов.
Подталкивая, бурча и упрашивая, я помог Ворону встать и добраться до ковра. Он не имел ни малейшего представления о том, где находится и что делает, но позволил мне отвести его куда следует.
Я встревожился. Явных ран я на нем отыскать не мог, но все же он вел себя очень странно.
– Отвезите его сразу в мой госпиталь, – сказал я Зовущей. Я не осмелился посмотреть Взятой в глаза и не смог произнести слова с нужной твердостью, поэтому они прозвучали как мольба.
Душелов поманил меня к своему ковру. Я пошел, переставляя ноги с энтузиазмом барана, приближающегося к мяснику. Откуда мне знать, вдруг он играет со мной. Если я упаду с ковра, это навсегда избавит Взятого от всяких сомнений в моем умении держать язык за зубами.
Он подошел к ковру вслед за мной, бросил на него свой окровавленный меч и уселся. Ковер поднялся и медленно полетел к Лестнице.
Я обернулся и взглянул на лежащие внизу неподвижные фигуры, снедаемый подспудным стыдом. Как все получилось несправедливо… Но все же, что я мог поделать?
Что‑то золотистое, напоминающее бледную туманность на полночном небе, шевельнулось в тени, отбрасываемой одной из каменных башен.
У меня едва не остановилось сердце.

Капитан заманил обезглавленную и все более деморализующуюся армию мятежников в ловушку. Началась мясорубка, и лишь малая численность и крайняя измотанность солдат не позволила Отряду сбросить противника с перевала. Не помогло и благодушество Взятых. Один свежий батальон или один удар магии могли бы принести нам в тот день победу.
Я ухаживал за Вороном уже в пути, уложив его в последний фургон, покативший на юг. Он будет приходить в себя еще несколько дней. Само собой, на меня легли заботы и о Душечке, но я не жаловался – один ее вид прекрасно разгонял тоску очередного отступления.
Быть может, именно этим она вознаграждала Ворона за его великодушие.
– Это наш последний отход, – пообещал Капитан. Он‑то не назовет его отступлением, но ведь он и не штабная крыса, у которой хватает наглости называть отступление «наступлением в противоположном направлении» или «перегруппировкой в тыл». Правда, Капитан не упомянул и тот факт, что любой следующий отход произойдет уже после конца войны. Дата падения Чар станет датой смерти империи Госпожи. И она же, по всей вероятности, станет последней датой в Анналах, подведя черту под историей Отряда.
«Покойся в мире, последнее из солдатских братств. Ты было для меня домом и семьей».
Теперь до нас дошли новости, которые придерживали, пока мы сражались на Лестнице Слёз. Несколько армий мятежников наступают с севера, продвигаясь чуть западнее маршрута нашего отступления. Перечень захваченных городов оказался длинным и удручающим даже со скидкой на допущенные осведомителями преувеличения. Потерпевшие поражение солдаты всегда преувеличивают силу противника – это убаюкивает их самолюбие, заподозрившее собственную ущербность.
Шагая рядом с Ильмо вниз по длинному и пологому южному склону перевала в сторону плодородных фермерских земель севернее Чар, я сказал ему:
– Когда‑нибудь, если ты увидишь, что поблизости нет Взятых, попробуй намекнуть Капитану, что было бы очень мудро понемногу начать разделять понятия «Отряд» и «Душелов».
Он как‑то странно взглянул на меня. В последнее время многие старые товарищи поглядывают на меня именно так. После смерти Твердеца я стал раздражителен, мрачен и неразговорчив. Впрочем, я и в лучшие времена не считался душой веселой компании. А сейчас мою душу придавливала тяжесть. Я даже отказал себе в обычной отдушине и почти перестал вести Анналы из страха, что Душелов каким‑то образом узнает, что именно я там написал.
– И вообще было бы лучше, если бы столь тесной связи никогда и не было, – добавил я.
– Но что же там произошло? – Все в Отряде знали только голые факты – Твердец убит, Повешенный погиб. Из всех солдат уцелели только я и Ворон. Но каждого мучила неутолимая жажда подробностей.
– Я ничего не могу рассказать. Но все же передай ему мои слова. Когда рядом не будет Взятых.
Ильмо что‑то прикинул в уме и пришел к довольно точному заключению.
– Хорошо, Костоправ. Скажу. Побереги себя.
Обязательно поберегу. Если позволит судьба.
В тот же день мы получили известия о новых победах на востоке. Опорные пункты мятежников уничтожались один за другим с той же скоростью, какую могла развить имперская армия на марше.
И в этот же день мы узнали, что все четыре северные и западные армии мятежников остановились для отдыха, пополнения и подготовки к наступлению на Чары. Ничто уже не стояло между ними и Башней. Ничто, кроме Черного Отряда и прибившихся к нему солдат, уже познавших горечь поражений.
По небу ползла крупная комета, зловещий символ всех наших неудач.
Конец был близок.
А пока мы отступали, и уже близилась последняя встреча с судьбой.
Я должен записать последнюю подробность, связанную со смертью Твердеца. Когда мы находились в трех днях пути к северу от Башни, мне приснился еще один сон наподобие того, что измучил меня на вершине перевала. И золотистое существо из сна, который мог быть вовсе и не сном, пообещало мне: «Моему верному нечего опасаться». Мне вновь позволили на мгновение увидеть восхитительное лицо, от красоты которого замирало сердце. Потом оно исчезло, и вернулся страх – столь же сильный, как и прежде.
Проходили дни. Оставались за спиной мили. Над горизонтом показался огромный уродливый блок Башни. А на ночном небе все ярче разгоралась комета.

Глава шестая
Госпожа

Земля медленно становилась серебристо‑зеленой. Рассвет разбрасывал по окольцованному стенами городу алые перья. Золотые искорки веснушками усеивали городские укрепления в тех местах, где солнце касалось росы. Туман начал стекаться в низины. Протрубили утреннюю смену часовых.
Лейтенант козырьком приставил к глазам ладонь и прищурился. Хмыкнув с отвращением, он взглянул на Одноглазого. Чернокожий коротышка кивнул.
– Пора, Гоблин, – бросил Лейтенант через плечо.
В лесу зашевелились люди. Гоблин опустился на колени рядом со мной и выглянул из кустов. Он и еще четверо переоделись бедными горожанками и обмотали головы шалями. Каждый держал деревянный шест со свисающим на конце глиняным кувшином, замаскировав оружие под одеждой.
– Идите. Ворота открыты, – сказал Лейтенант. Пятеро зашагали вниз по склону холма, держась опушки леса.
– Будь я проклят, но как все‑таки здорово вновь заняться такими штучками, – сказал я.
Лейтенант улыбнулся. С того дня, как мы покинули Берилл, он улыбался очень редко.
Пять фальшивых женщин, маскируясь в тени, приближались к ручью возле ведущей в город дороги. Несколько городских женщин уже шли туда же набрать воды.
К воротам мы рассчитывали подобраться без особых хлопот. Город был переполнен незнакомцами, беглецами и маркитантами мятежников, гарнизон невелик и службу нес спустя рукава. У мятежников не было причин предполагать, что Госпожа нанесет удар так далеко от Чар. Городок не имел никакого военного значения.
Кроме одного. В нем находились двое из Восемнадцати, посвященные в тайны стратегии мятежников.
Три дня мы таились в этих лесах и наблюдали. Перо и Странник, недавно ставшие членами Круга, проводили здесь медовый месяц, после чего должны были отправиться на юг и присоединиться к наступающим на Чары.
Три дня. Трое суток без костров в холодные ночи и горячей пищи. Три дня прозябания. И все же уже несколько лет у нас не было такого бодрого настроения.
– Думаю, мы сцапаем их тепленькими, – высказался я.
Лейтенант подал знак. Несколько человек отправились следом за фальшивыми старухами.
– Кто бы ни придумал этот план, он знал, что делает, – заметил Одноглазый. Он тоже был возбужден.
Как и мы все. У нас появился шанс показать, что нам удается лучше всего. Пятьдесят дней мы провели за грубой физической работой, подготавливая Чары к нападению мятежников, а пятьдесят ночей мучились, представляя будущую битву.
Еще пять человек направились к ручью.
– Из ворот выходит группа женщин, – сообщил Одноглазый. Напряжение нарастало.
Женщины гуськом направились к ручью. Это паломничество не прекратится весь день, если мы его не прервем. Внутри городских стен нет источника воды.
В желудке у меня внезапно потяжелело – наши лазутчики уже поднимались вверх по склону, направляясь к воротам.
– Всем быть наготове, – приказал Лейтенант.
– Лучше разомните мышцы, – посоветовал я. Физические упражнения помогают рассеять нервную энергию.
Сколько бы лет ты ни тянул солдатскую лямку, близость сражения всякий раз порождает страх. Эту заразу обязательно подхватывают многие. Зато Одноглазый всегда выходит на дело, сперва убедившись, что судьба вычеркнула его имя из своего списка.
Лазутчики поздоровались с горожанками писклявыми женскими голосами. К воротам они подошли без приключений – маскарад сработал. Стражником оказался башмачник из городской милиции, деловито вгонявший бронзовые гвозди в подошву сапога. Его алебарда стояла у стены в нескольких футах поодаль.
Вскоре из ворот вышел Гоблин и хлопнул над головой в ладоши. Хлопок разнесся по всей округе. Не удовлетворившись, Гоблин развел руки на уровне плеч ладонями вверх, и над его головой дугой вспыхнула радуга.
– Вечно он выпендривается, – пробурчал Одноглазый.
Гоблин сплясал джигу.
Мы выскочили из леса и бросились вперед. Женщины у ручья с визгом разбежались. «На стадо овец напали волки», – подумал я. Мы мчались во весь дух. Мешок за спиной колотил меня по почкам. Ярдов через двести я перешел на шаг, опираясь на собственный лук. Меня обогнали парни помоложе.
Когда я добрался до ворот, сил у меня не хватило бы и на щелбан старухе. На мое счастье, все старухи успели разбежаться. Наши люди пронеслись через весь город, не встретив сопротивления.
Те, кому предстояло захватить Странника и Перо, торопливо зашагали к крошечной городской цитадели. Ее охраняли не лучше, чем ворота. Мы с Лейтенантом вошли в нее следом за Одноглазым, Молчуном и Гоблином.
На нижних этажах никто не преградил нам путь. К нашему изумлению, новобрачные все еще посапывали в своих покоях на верхнем этаже. Охранников у двери Одноглазый спугнул какой‑то жуткой иллюзией, а Гоблин и Молчун вышибли дверь любовного гнездышка.
Мы ворвались внутрь. Даже сонные, ошарашенные и испуганные, молодожены оказались не сопляками и успели наставить нам фингалов и синяков, пока не успокоились со связанными руками и кляпами во рту.
– Нам приказано привезти вас живыми, – сообщил им Лейтенант. – Но это не означает, что нам запретили вас трогать. Ведите себя спокойно, выполняйте наши приказы – и останетесь целыми и невредимыми.
Я даже ожидал, что сейчас он оскалит зубы, подкрутит кончики усов и разразится зловещим хохотом. Он и так прикидывался, поддерживая репутацию злодея, навешенную на Отряд мятежниками.
Но Странник и Перо наверняка доставят нам столько неприятностей, сколько сумеют. Они прекрасно понимают, что Госпожа послала нас не для того, чтобы пригласить их на чашку чая.

На полпути к своей территории. Лежим на животе на вершине холма, разглядывая вражеский лагерь.
– Большой, – сказал я. – Тысяч двадцать пять, а то и тридцать.
Это был один из шести лагерей, растянувшихся по дуге к северо‑западу от Чар.
– Если они и дальше станут протирать штаны, им крышка, – заметил Лейтенант.
Им следовало бы атаковать немедленно после сражения на Лестнице Слёз. Но потеря Твердеца, Робкого, Мотылька и Медлительного вызвала грызню среди офицеров, рвущихся в старшие командиры. Наступление мятежников затормозилось. Госпожа восстановила равновесие сил.
Теперь ее отряды, производящие разведку боем, вырезали фуражиров врага, казнили коллаборационистов, уточняли расположение вражеских позиций и уничтожали все, что могло пригодиться противнику. И мятежники, имея огромный численный перевес, постепенно начали переходить к обороне. Каждый новый день в лагере психологически их опустошал.
Два месяца назад наш боевой дух упал ниже змеиной задницы, но теперь он поднимался все выше и выше. Если нам удастся вернуться, он и вовсе воспарит в небеса. Наша вылазка нанесет мятежникам ошеломляющий удар.
Если нам удастся вернуться.

Мы лежали неподвижно на крутом известняковом склоне, поросшем лишайниками и усыпанном опавшими листьями. Журчащий внизу ручей посмеивался над нашими затруднениями. Тени голых деревьев прикрывали нас узорчатой паутиной, а простенькие заклинания Одноглазого со товарищи маскировали дополнительно. Моих ноздрей коснулся запах страха и лошадиного пота. С дороги наверху донеслись голоса вражеских кавалеристов. Я не знал их языка, но они о чем‑то спорили.
Дорога, засыпанная листьями и веточками, казалась заброшенной. Усталость взяла верх над осторожностью, и мы решили пройтись по дороге. Но внезапно, за очередным поворотом, увидели патруль мятежников на лугу в долине, куда тек ручей, что журчал сейчас у нас за спиной.
Мятежники проклинали наше исчезновение. Несколько солдат спешились и мочились с обрыва.
И тут Перо задергалась.
«Проклятье! – мысленно завопил я. – Проклятье! Так я и знал!»
Мятежники насторожились и встали цепочкой вдоль обрыва.
Я ударил женщину по макушке. Одноглазый оглушил ее с другой стороны. Быстро соображающий Молчун опутал ее магическими путами, проворно изобразив пальцами перед грудью нечто вроде переплетающихся щупалец.
Зашуршал безлистный куст. Толстый старый барсук вперевалочку спустился по склону, перебрался через ручей и скрылся среди тесно стоящих тополей на другом берегу.
Мятежники с руганью швырнули ему вслед несколько камней. Те застучали, отскакивая от лежащих в ручье валунов. Солдаты топтались на дороге, убеждая друг друга, что мы где‑то поблизости и не могли уйти далеко пешком. Логика способна перевесить любые усилия наших колдунов.
Меня одолел один из худших видов страха, от которого подгибаются колени, трясутся руки и слабеет прямая кишка. Страх упорно нарастал, отыскивая многочисленные лазейки в моей душе. А вера в приметы упорно твердила, что нам и так слишком долго везло.
Что толку в недавнем подъеме боевого духа? Со страхом не поспоришь, а он обнажил истину – все это лишь иллюзия. Под ее налетом скрывалось пораженчество, спустившееся вместе с нами с Лестницы Слёз. Моя война закончилась, и я ее проиграл. Мне хотелось лишь одного – бежать.
Странник тоже решил было доставить нам неприятности, но, нарвавшись на мой яростный взгляд, затих.
Сухие листья завертел ветерок. Он охладил выступивший на теле пот, и страх немного ослабел.
Патрульные забрались в седла и, все еще досадливо бранясь, поехали назад. Я наблюдал за ними, когда они появились в том месте, где дорога сворачивает на восток от каньона. Поверх добротных кольчуг они носили ярко‑красные плащи, а шлемы и оружие оказались превосходного качества. Мятежники явно богатели – начинали они на уровне грабителей с большой дороги, вооруженных дубинами и топорами.
– А ведь мы могли их и прикончить, – произнес кто‑то.
– Болван! – фыркнул в ответ Лейтенант. – Сейчас они даже не поняли, кого увидели. А если бы мы полезли в драку, то они узнали бы это наверняка.
Нам вовсе не нужно, чтобы мятежники устроили на нас облаву так близко от дома. Здесь попросту нет места для маневра.
Солдат, сморозивший глупость, был одним из тех, кто прибился к Отряду во время долгого отступления.
– Послушай, брат, если хочешь оставаться с нами, то заруби себе кое‑что на носу. Сражаться надо лишь тогда, когда другого выхода нет. Сам знаешь, в драке может достаться и кому‑то из нас.
Солдат что‑то буркнул.
– Так, патруля не видно, – сказал Лейтенант. – Пошли.
Он сориентировался и повел нас в направлении щербатых гор, видневшихся за лугом. Я застонал – опять топать по холмам и камням.
Каждый мой мускул давно протестующе ныл. Я настолько выдохся, что готов был в любой момент рухнуть. В конце концов, человек рождается не для того, чтобы с рассвета до заката тащить на спине шестьдесят фунтов.
– А ты тогда быстро сообразил, – сделал я комплимент Молчуну. Он выслушал его, пожал плечами и промолчал. Как всегда.
– Они возвращаются, – крикнул кто‑то сзади.

* * *

Мы распростерлись на склоне поросшего травой холма. Далеко на юге из‑за горизонта торчала Башня. Этот базальтовый куб выглядел устрашающе даже с расстояния в десять миль и никак не вписывался в окружающий его ландшафт. Невольно хотелось видеть вокруг него бесплодную пустыню или, в лучшем случае, местность, скованную вечной зимой. А на самом деле Башню окружал зеленый пасторальный простор, где на южных склонах невысоких холмов виднелись небольшие фермы. Между холмами петляли глубокие медлительные реки, окаймленные деревьями.
Ближе к Башне эта идиллия нарушалась, но и там местность была далеко не так мрачна, как расписывали пропагандисты мятежников. Никакой серы и голой, изъеденной оврагами равнины, равно как и отвратительных и злобных существ, обгладывающих человеческие кости, там не было. Не имелось даже громыхающих черных туч, вечно кружащих в небе.
– Патрулей не видно, – сказал Лейтенант. – Костоправ, Одноглазый – займитесь делом.
Я натянул на лук тетиву. Гоблин принес три заранее приготовленных стрелы, каждая с голубым шаром вместо наконечника. Одноглазый присыпал один из шаров серым порошком и передал стрелу мне. Я прицелился в солнце и выпустил ее.
Над долиной вспыхнул и повис голубой огненный шар – такой яркий, что глаза отказывались на него смотреть, – следом второй и третий. Шары выстроились аккуратной колонной, скорее дрейфуя вниз, чем падая.
– Теперь будем ждать, – пискнул Гоблин и плюхнулся в высокую траву.
– И надеяться, что друзья опередят врагов.
Любой оказавшийся поблизости мятежник наверняка станет вынюхивать, кто здесь сигналит. И все же нам пришлось взывать о помощи. Нам не удалось бы перебраться за вражеские кордоны незамеченными.
– Всем лечь! – рявкнул Лейтенант. – Третий взвод, в дозор.
Солдаты заворчали, утверждая, что сейчас очередь другого взвода, но этим их протесты и ограничились. Все пребывали в прекрасном настроении – разве мы не сбили со своего следа тех идиотов‑кавалеристов? Что может остановить нас сейчас?
Я приспособил свой мешок вместо подушки и стал любоваться кучевыми облаками, могучими легионами дрейфующими в небе. День был чудесный, воздух свеж и чист, как весной.
Мой взгляд коснулся Башни, и настроение сразу испортилось. Теперь ход событий наберет скорость. Захват Пера и Странника подтолкнет мятежников к действиям. Эти двое выдадут все их секреты – когда Госпожа задает вопросы, уклониться или солгать невозможно.
Я услышал шорох, повернул голову и увидел перед носом змею с человеческим лицом. Я едва не заорал, но вовремя узнал эту дурацкую ухмылку.
Одноглазый. Это его уродливая рожа в миниатюре, только с двумя глазами и без расплющенной шляпы на макушке. Змея хихикнула, подмигнула и поползла через мою грудь.
– Опять начинается, – пробормотал я и сел, чтобы было лучше видно.
Высокая трава внезапно громко зашелестела. Поодаль показалась голова Гоблина с идиотской ухмылкой на физиономии. Из шуршащей травы выскочили зверьки размером с кролика и шмыгнули мимо меня, сжимая окровавленными зубками кусочки змеи. Самодельные мангусты, догадался я.
Гоблин вновь предугадал, что затеет Одноглазый.
Одноглазый испустил вопль и, отчаянно бранясь, высоко подпрыгнул. Шляпа его слетела, из ноздрей валил дым. Когда он заорал, изо рта с ревом вырвалось пламя.
Гоблин подпрыгивал и дурачился, напоминая людоеда, которого вот‑вот угостят только что поджаренной человечиной. Большие пальцы его рук описали круги. В воздухе замерцали бледно‑оранжевые кольца, которые он щелчком направил в сторону Одноглазого. Кольца нанизались на черного коротышку и стали сжиматься. Гоблин по‑тюленьи зарявкал.
Одноглазый заверещал и уничтожил кольца, потом изобразил руками метательные движения. В Гоблина полетела цепочка коричневых шаров. Они взорвались облаком бабочек, которые облепили Гоблину глаза. Тот отпрянул, укрылся в траве, словно мышь, спасающаяся от совы, отполз в сторону и вскочил, выпустив ответное заклинание.
Воздух наполнился цветами. У каждого цветка имелся рот с длинными клыками, как у моржа. Цветки нанизывали бабочек на клыки и сосредоточенно пережевывали тельца. Гоблин так расхохотался, что свалился в траву.
В ответ Одноглазый в буквальном смысле изрыгнул ругательства: из его рта вырвалось длиннющее небесно‑голубое полотнище, на котором серебряными буквами было высказано его мнение о Гоблине.
– А ну, прикрывайте балаган! – раздраженно громыхнул Лейтенант. – Нечего привлекать к нам внимание.
– Слишком поздно, Лейтенант, – заметил кто‑то. – Посмотри‑ка туда.
В нашу сторону направлялись солдаты в красной форме с вышитыми на плащах эмблемами Белой Розы. Мы рухнули в траву, словно суслики, ныряющие в норки.
Впрочем, суслики из нас получились разговорчивые. Большинство отводило душу, изобретая для Одноглазого жуткие варианты его ближайшего будущего, а меньшинство заодно проклинало и Гоблина за предательский фейерверк.
Послышался звук горна. Мятежники развернулись перед атакой на наш холм.

Взревел раздираемый воздух. Над вершиной холма пронеслась тень, срывая воздушным потоком траву и расшвыривая ошметки в стороны.
– Взятый, – пробормотал я и, высунув на мгновение голову, увидел несущийся над долиной летающий ковер. Душелов?
Поди разбери с такого расстояния. Это мог быть любой из Взятых.
Ковер спикировал навстречу потоку стрел. Его окутал молочно‑белый туман, тут же вытянувшийся хвостом. На мгновение ковер стал напоминать комету. Облако тумана разделилось на клочки, напоминающие тканые лоскутки. Несколько таких лоскутков, подхваченные ветром, поплыли в нашу сторону.
Я взглянул вверх. Над горизонтом, словно призрак божественного серпа, висела комета. Она уже так долго торчала на небе, что мы почти перестали обращать на нее внимание. Интересно, а мятежники тоже к ней теперь равнодушны? Ведь для них она – один из великих предвестников грядущей победы.
Послышался вопль. Ковер успел пролететь над атакующей линией мятежников и теперь завис, медленно дрейфуя, чуть выше дальности полета стрелы. Белые лоскуты расползлись на едва заметные нити, а вопили вражеские солдаты, которых они коснулись. На месте контакта мгновенно возникали уродливые зеленые раны.
А некоторые из нитей целеустремленно двигались в нашу сторону. Это не укрылось от Лейтенанта.
– А ну‑ка, парни, перейдем в другое место. На всякий случай.
Он прикинул направление ветра и показал, куда нужно переместиться. Теперь нитям, чтобы добраться до нас, придется лететь перпендикулярно ветру.
Мы торопливо отмахали ярдов триста, но нити, извиваясь, упрямо ползли в нашу сторону. Сомнений не осталось. Взятый на ковре пристально наблюдал за нитями, позабыв о мятежниках.
– Эта сволочь хочет нас прикончить! – взорвался я. Ужас превратил мои ноги в желатин. Но почему кому‑то из Взятых захотелось, чтобы мы стали жертвой несчастного случая?
И если это действительно  Душелов… Но ведь он – наш ментор, наш босс. Он не станет…
Неожиданно ковер так резко набрал скорость, что его владелец едва не опрокинулся на спину. Рванувшись в сторону ближайшего леса, он скрылся с глаз. Смертоносные нити, предоставленные сами себе, медленно опустились и исчезли в траве.
– Что за дьявольщина!
– Святой ад!
Я резко обернулся. В нашу сторону двигалась огромная, все расползающаяся тень – снижался гигантский ковер. Чьи‑то лица выглядывали через его края. Мы замерли, ощетинившись оружием.
– Это Ревун, – сказал я.
Мою догадку тут же подтвердил вой, словно волк бросал луне вызов. Ковер приземлился.
– Залезайте, идиоты. Быстрее. Пошевеливайтесь.
Я рассмеялся. Напряженное тело медленно расслаблялось. Это был Капитан. Он встревоженным медведем нетерпеливо приплясывал на краю ковра, на котором я увидел еще нескольких братьев. Я забросил на ковер свой мешок и ухватился за протянутую руку, забираясь следом.
– Ворон. На сей раз вы успели в последний момент.
– Я бы на твоем месте предпочел обойтись собственными силами.
– Что?
– Капитан тебе все скажет.
Последний из наших уже забирался на ковер. Капитан угрюмо взглянул на Перо и Странника и занялся нами, равномерно распределяя новичков по всей площади ковра. У дальнего края ковра, неподвижный и скорченный, сидел кто‑то ростом с ребенка, закутавшись в несколько слоев индиго‑синей полупрозрачной ткани.
Я вздрогнул:
– Ты о чем говоришь?
– Капитан тебе все скажет, – повторил Ворон.
– Конечно. Как Душечка?
– У нее все хорошо. – Да, Ворон у нас просто кладезь красноречия.
Рядом со мной уселся Капитан.
– Скверные новости, Костоправ.
– Да ну? – Я отыскал в себе остатки припрятанного сарказма. – Тогда выкладывай прямым текстом. Переживу.
– Крепкий парень, – заметил Ворон.
– Ты прав, я такой. Ем гвозди на завтрак. И голыми руками раздираю на части диких кошек.
Капитан покачал головой:
– Побереги свое чувство юмора. Тебя желает увидеть Госпожа. Лично.
Мой желудок провалился до земли, то есть на пару сотен футов.
– Вот хрень, – прошептал я. – Проклятье!
– Вот‑вот.
– Но что я такого сделал?
– Тебе лучше знать.
Мои мысли заметались, словно мыши, разбегающиеся от кота. Через несколько секунд я стал мокрым от пота.
– Впрочем, все не так плохо, как выглядит, – заметил Ворон. – Она была почти вежливой.
– То была просьба, – кивнул Капитан.
– Еще бы.
– Если бы у нее был на тебя зуб, ты бы попросту исчез, – попробовал утешить меня Ворон. Ему это не удалось.
– Уж больно много романсов ты про нее написал, – подколол меня Капитан. – Теперь и она в тебя влюбилась.
Вот поганцы, они никогда этого не забудут. А ведь уже несколько месяцев прошло с того дня, когда я написал последний.
– А что ей от меня, собственно, нужно?
– Она не сказала.
Почти весь оставшийся путь они молчали, просто сидели рядом и старались подбодрить меня традиционной отрядной солидарностью. Впрочем, когда мы подлетали к нашему лагерю, Капитан сообщил:
– Она велела увеличить Отряд до тысячи человек. Мы можем принять к себе добровольцев из числа солдат, которые прибились к нам на севере.
– Хорошие новости, очень хорошие.
Это и в самом деле был повод для торжества. Наши ряды впервые за два последних столетия увеличатся. Очень многие с радостью и нетерпением сменят клятву Взятому на клятву Отряду. Мы были в фаворе, и еще каком. К тому же, будучи наемниками, мы имели больше свободы действий, чем кто‑либо на службе у Госпожи.
Впрочем, я не мог порадоваться вместе с братьями. Какая может быть радость, если тебя ждет Госпожа.
Ковер приземлился. Его тут же окружили собратья – всем не терпелось узнать, как мы справились с делом. В обе стороны густо посыпались брехня и шутливые угрозы.
– Ты, Костоправ, пока оставайся на ковре, – велел Капитан. – Гоблин, Молчун и Одноглазый – тоже. Доставите товар заказчику. – Он показал на пленников.
Когда прилетевшие слезли с ковра, из толпы встречающих вприпрыжку выбежала Душечка. Ворон прикрикнул на нее, но девочка, разумеется, его не услышала. Она вскарабкалась на ковер, не выпуская из рук вырезанной Вороном куклы. Теперь на кукле красовалась одежда, поражающая тонкостью отделки мельчайших деталей. Душечка вручила мне куклу и проворно заработала пальцами.
Ворон вновь на нее прикрикнул. Я попытался остановить девочку, но она увлеченно рассказывала мне о чудесном кукольном наряде. Кое‑кто мог бы принять ее за умственно отсталую, раз в таком возрасте ее еще приводила в восторг кукольная одежда. Совсем наоборот – Душечка была поразительно умна и прекрасно знала, что делает, забираясь на ковер. Ей не хотелось упускать возможности прокатиться.
– Послушай, милочка, – сказал я одновременно жестами и вслух. – Тебе надо слезать. Мы сейчас…
Ревун поднял ковер в воздух, и Ворон яростно завопил. Одноглазый, Гоблин и Молчун дружно уставились на Взятого. Ревун вновь завыл. Ковер поднимался все выше.
– Сядь, – сказал я Душечке. Она уселась неподалеку от Пера. Про куклу она успела позабыть и теперь хотела узнать о наших приключениях.
Я стал рассказывать – это помогло мне отвлечься. Душечка больше времени поглядывала через край ковра, чем на мои пальцы, но тем не менее ничего не упустила, и когда я закончил, с какой‑то взрослой жалостью посмотрела на Перо и Странника. Моя предстоящая встреча с Госпожой нисколько ее не встревожила, но все же она меня ободряюще обняла.
Ковер Ревуна медленно отплывал от вершины Башни. Я вяло помахал своим на прощание. Душечка послала мне воздушный поцелуй. Гоблин постучал себя по груди. Я коснулся амулета, который он дал мне в Лордах. Слабое утешение.
Имперские гвардейцы привязали Перо и Странника к носилкам.
– А что делать мне? – спросил я дрогнувшим голосом.
– Тебе следует ждать здесь, – ответил мне капитан‑гвардеец. Он остался, когда его гвардейцы ушли, и попробовал отвлечь меня разговором, но у меня не было настроения болтать о пустяках.
Я подошел к краю площадки на вершине Башни и стал разглядывать гигантскую стройку, в которой участвовали армии Госпожи.
Во времена строительства Башни сюда доставили множество базальтовых заготовок. Им на месте придавали нужную форму, затем складывали из них стены и сплавляли, превращая в гигантский каменный куб. Всевозможные осколки, отходы, разбитые при формовании блоки, забракованные заготовки и прочее хаотично разбросали вокруг Башни, получив защитный пояс в милю шириной и куда более эффективный, чем любой ров.
На севере, однако, углубленный участок в форме отрезанного от круглого пирога ломтя оставили свободным от камней, превратив в единственный наземный подход к Башне. На этой дуге войска Госпожи готовились отразить нападение мятежников.
Никто из тех, что копошился сейчас внизу, не верил, что его труд повлияет на исход сражения. В небе висела комета. Но все работали, потому что работа подавляла страх.
Расчищенный сектор повышался по краям, соприкасаясь с каменной мешаниной. Его широкий конец опоясывал бревенчатый палисад, за которым располагались наши лагеря. За ними располагался ров глубиной и шириной в тридцать футов, на сто ярдов ближе к Башне – второй такой же ров, а еще на сто ярдов ближе – третий. Его еще копали.
Вынутую землю переносили к Башне и высыпали за бревенчатым частоколом высотой в двенадцать футов, перегораживающим сектор от края до края. С этого возвышения катапульты будут швырять снаряды во врага, атакующего нашу пехоту.
Еще на сотню ярдов ближе к Башне располагался второй такой же частокол, обеспечивая дополнительные два фатома высоты для катапульт. Госпожа намеревалась разделить свои силы на три отдельные армии, по одной на каждом ярусе, и вынудить мятежников принять три последовательные битвы вместо одной.
И, наконец, в полусотне ярдов от второго частокола росла земляная пирамида. Ее склоны поднимались под углом около тридцати пяти градусов, а высота уже достигла семидесяти футов.
Вся увиденная мной картина отличалась навязчивой аккуратностью. Равнина перед Башней, кое‑где срытая на несколько футов, была гладко выровнена, точно столешница, и засеяна травой. Наши животные, постоянно объедая траву, сделали ее похожей на тщательно подстриженную лужайку. Повсюду тянулись вымощенные каменными плитами дорожки, и горе тому, кто сошел бы с дорожки без приказа.
На среднем ярусе я увидел лучников, пристреливающих луки на участке от яруса до ближайшего рва. Пока они стреляли, офицеры перемещали подставки со стрелами в самое удобное для лучников положение.
Ярусом выше гвардейцы копошились вокруг баллист, рассчитывая секторы обстрела и выживаемость, а заодно определяя точность стрельбы по отдаленным целям. Возле каждого орудия стояли повозки с боеприпасами.
Так же как трава и мощеные дорожки, все эти приготовления выдавали навязчивое стремление к порядку.
А на нижнем ярусе работяги начали для чего‑то разрушать короткие участки стены. Ерунда какая‑то.
Я заметил приближающийся ковер и обернулся. Ковер сел на крышу, с него на подкашивающихся ногах сошли четыре застывших от напряжения солдата с обветрившимися в полете лицами. Их тут же увел капрал.
Наши восточные армии совершали марш к Башне, надеясь успеть до начала вражеской атаки и прекрасно понимая, что эта задача практически невыполнима. Взятые день и ночь не слезали с ковров, перевозя к Башне как можно больше людей.
Снизу послышались крики. Я обернулся… Выбросил вперед руку. Трах! Удар отшвырнул меня на несколько футов и завертел волчком. Капитан‑гвардеец что‑то завопил. Я упал лицом вниз. Ко мне побежали солдаты.
Я перекатился на спину, попытался сесть и поскользнулся в луже крови. Кровь! Моя кровь! Она хлестала из раны на внутренней стороне левого предплечья. Я уставился на рану с тупым изумлением. Что за дьявольщина?
– Ложись, – приказал капитан. – Да ложись же. – Он уложил меня чуть ли не насильно. – А теперь быстро говори, что нужно сделать.
– Жгут, – прохрипел я. – Стяни чем‑нибудь рану. Останови кровь.
Капитан сорвал с себя пояс. Быстро сообразил. Прекрасный получится жгут. Я попытался сесть, чтобы советовать ему по ходу дела.
– Не давайте ему подниматься, – бросил капитан стоявшим рядом солдатам. – Что там произошло, Фостер?
– С верхнего уступа свалилось орудие и выстрелило на лету. Внизу сейчас суетятся, как цыплята.
– Это произошло не случайно, – выдохнул я. – Кто‑то хотел меня убить. – Начав терять сознание, я смог вспомнить лишь извивающиеся на ветру белые нити. – Почему?
– Скажи мне, и мы оба будем это знать, дружище. Эй, вы! Тащите сюда носилки. – Он потуже затянул пояс. – Все будет в порядке, приятель. Через минуту будешь у лекаря.
– Повреждена артерия, – сказал я. – Тяжелый случай. – В ушах у меня зашумело. Мир начал медленно вращаться и холодеть. Шок. Сколько крови я уже потерял? Капитан действовал достаточно быстро. Времени хватает. И если лекарь не окажется мясником…
Капитан схватил за руку какого‑то капрала:
– Иди и выясни внизу, что там произошло. И запомни: мне нужен ясный ответ, а не чушь.
Подоспели носилки. Меня подняли, уложили, и я отключился.
Очнулся я в небольшой палатке хирурга, который показался мне столь же умелым волшебником, как и врачом.
– Сработано лучше, чем сделал бы я сам, – признал я, когда он закончил.
– Болит?
– Нет.
– Вскоре начнет очень сильно болеть.
– Знаю. – Сколько раз я сам произносил эти же слова?
Вошел капитан гвардейцев.
– Как дела?
– Готово, – отозвался хирург и добавил, повернувшись ко мне: – Никакой работы. Никакого напряжения. Никакого секса. Короче, сам знаешь.
– Знаю. Перевязь?
Он кивнул:
– И еще на несколько дней привяжем руку к туловищу.
Капитан едва сдерживал нетерпение.
– Выяснили, что случилось? – спросил я.
– Не совсем. Расчет баллисты так ничего и не смог объяснить. Орудие непонятно каким образом сорвалось. Наверное, ты везучий. – Он вспомнил мои слова о том, что кто‑то пытался меня убить.
– Наверное, – согласился я и коснулся амулета Гоблина.
– Не хочется мне этого делать, – сказал капитан, – но все же я должен проводить тебя к Госпоже.
Страх.
– Но что она хочет от меня?
– Ты это знаешь лучше меня.
– Ничего я не знаю. – Имелось у меня слабое подозрение, но я гнал его.
Башен оказалось не одна, а две, внутренняя вложена в наружную. Во внешней, чиновничьем сердце империи, расположились функционеры Госпожи. Внутренняя, столь же страшная для них, как и вся Башня для нас, пребывающих вне ее, занимала примерно треть общего объема. У нее имелся только один вход, доступный еще меньшему числу людей.
Когда мы подошли ко входу, он был открыт. Я не увидел охранников. Полагаю, они и не требовались. Наверное, я испугался бы сильнее, если бы не ослабел после операции.
– Я подожду здесь, – сказал мне капитан. Он помог мне сесть в кресло на колесах и подтолкнул его к дверному проему. Я пересек порог Башни с зажмуренными глазами и колотящимся сердцем.
Дверь за моей спиной гулко захлопнулась. Кресло катилось долго, несколько раз сворачивая. Понятия не имею, что или кто им управлял, потому что не желал открывать глаз. Потом оно остановилось. Я ждал. Ничего не происходило. Наконец любопытство победило. Я моргнул.
Она стоит в Башне и смотрит на север. Ее изящные пальцы сжаты. Легкий ветерок просачивается в окно и теребит полуночный шелк ее волос. На нежной щеке искрится слезинка‑бриллиант. 
Это же мои собственные слова, написанные больше года назад. Я увидел сцену из своей фантазии, точную до мельчайших деталей. Деталей, которые я придумал, но не записал. Словно этот момент фантазии был целиком выхвачен из моей головы и оживлен.
Разумеется, я ни на секунду не поверил увиденному. Я находился в недрах Башни, а в этом мрачном сооружении не было ни единого окна.
Она обернулась. И я увидел то, что видит в своих мечтах каждый мужчина. Совершенство. Ей не нужно было говорить, чтобы я узнал, какой у нее голос, ритм речи, паузы между фразами. Ей не нужно было двигаться – я и так знал, какие у нее движения, как она ходит, как подносит руку к горлу, смеясь. Я знал все это с подросткового возраста.
За несколько секунд я понял, что имели в виду рассказчики, говоря о ее ошеломляющей внешности. От нее веяло таким жаром женственности, что под его напором наверняка вздрагивал и сам Властелин.
Да, она ошеломила меня, но не сдула, словно пушинку. Половина моего «я» исходила любовным томлением, но другая напоминала о годах, проведенных рядом с Гоблином и Одноглазым. Там, где замешано волшебство, нельзя верить глазам.
Да, смотрится здорово, но что там, под сахарной оболочкой?
Она изучала меня столь же пристально, как и я ее.
– Мы снова встретились, – произнесла она наконец тем самым голосом, какой я ожидал услышать. Впрочем, в нем имелось еще кое‑что – юмор.
– Верно, – хрипло отозвался я.
– Ты испуган.
– Конечно, испуган. – Наверное, лишь дурак стал бы это отрицать. Наверное.
– Ты ранен. – Она подплыла ближе. Я кивнул, сердце забилось чаще. – Я не стала бы подвергать тебя такому испытанию, не будь ситуация столь важной.
Я вновь кивнул, слишком потрясенный, чтобы говорить, и насмерть перепуганный. И это Госпожа, воплощение тьмы, ожившая тень. Это паучиха, сидящая в центре черной паутины, полубогиня зла. Что могло произойти настолько важное, что она стала обращать внимание на чувства таких, как я?
И опять у меня зародилось подозрение, в котором я не желал себе признаваться. Не так уж много у меня было критических столкновений с какой‑либо важной персоной.
– Кто‑то пытался тебя убить. Кто?
– Не знаю. – Взятый на ковре. Белые нити.
– Почему?
– Не знаю.
– Знаешь. Даже если сам думаешь, что не знаешь. – Совершенный голос стал опасно острым.
Я пришел сюда, ожидая худшего, но она застала меня врасплох, продемонстрировав ожившую мечту, и моя защита пала.
Воздух вокруг загудел. Вокруг Госпожи образовалось лимонно‑желтое сияние. Она приблизилась и начала таять – вся, кроме лица и желтого сияния. Лицо увеличилось, стало огромным, надвинулось. Мир заполнила желтизна. Я видел только глаз…
Око! Я вспомнил Око в Облачном лесу, попытался прикрыть лицо рукой, но не смог даже шевельнуться. Думаю, я завопил. Проклятье, я знаю, что вопил.
Она задавала вопросы, которые я не слышал. В моей голове вращались ответы, похожие на радугу или разноцветные круги, расплывающиеся на спокойной чистой воде вокруг капельки масла. У меня не осталось секретов.
Никаких секретов. Даже мысли, которую я мог бы утаить.
Ужас корчился во мне испуганными змеями. Да, я писал те дурацкие фантазии, но ведь у меня были и сомнения, и то, что вызывало отвращение. А это воплощение черного зла могло уничтожить меня даже за эти тайные мысли…
Нет, неправильно. Она чувствовала себя в безопасности, потому что сама злобность служила источником ее силы. Ей не было нужды подавлять вопросы, сомнения и страхи простых смертных и мстить за них. Над нашими понятиями совести и морали она попросту насмехалась.
Эта встреча не стала повтором нашей встречи в лесу. Воспоминаний я не утратил. Просто я не слышал ее вопросов, но их можно было угадать по моим ответам о контактах со Взятыми.
Она за чем‑то охотилась, и это я заподозрил еще на Лестнице Слёз. Я угодил в такой смертельный капкан, что страшнее и не представишь: одной его зубастой челюстью был кто‑то из Взятых, а другой – Госпожа.
Мрак. И пробуждение.
Она стоит в Башне и смотрит на север… На нежной щеке искрится слезинка‑бриллиант. 
Какая‑то частичка прежнего Костоправа сумела не поддаться страху.
– В этом месте я вошел сюда.
Она взглянула на меня, улыбнулась. Подошла, коснулась нежнейшими пальцами.
Все страхи сгинули.
И мрак сомкнулся вновь.
Когда я очнулся в том же кресле на колесах, мимо меня проплывали стены коридоров. Кресло катил все тот же капитан гвардейцев.
– Как себя чувствуешь? – поинтересовался он.
Я прислушался к своим ощущениям.
– Вполне хорошо. Куда ты меня везешь?
– К выходу. Она велела тебя выпустить.
Вот даже как? Гм‑м. Я ощупал рану. Уже зажила. Я покачал головой. Такого со мной еще не бывало.

Я задержался на том месте, где сорвалась баллиста. Смотреть здесь оказалось не на что, а спрашивать некого. Я спустился на средний ярус и подошел к работающим там землекопам. Им было приказано выкопать полость двенадцать футов шириной и восемнадцать глубиной. Они и понятия не имели, для чего она потребовалась.
Я обвел взглядом частокол. Вдоль всей его длины копали дюжину таких полостей.
Когда я, прихрамывая от усталости, вошел в наш лагерь, то поймал устремленные на меня напряженные взгляды. На языке у братьев вертелись вопросы, которые они все равно сейчас не зададут, и хотя мне сочувствовали, никто это сочувствие выражать не станет. Одна лишь Душечка не пожелала играть в нашу традиционную игру. Она подбежала, сжала мне руку, широко улыбнулась. Пальцы девочки быстро заплясали. Она стала задавать мне те самые вопросы, которые мужчинам не позволяет задавать мужское самолюбие.
– Не торопись так, – попросил я ее.
Я все еще недостаточно быстро улавливал изображаемые ею на пальцах знаки, и все же ее радость говорила сама за себя. Широко улыбаясь девочке, я внезапно увидел, как кто‑то встал между нами. Я поднял голову. Ворон.
– Тебя ждет Капитан, – сказал он. Держался он спокойно.
– Догадываюсь.
Я знаками попрощался с Душечкой и побрел к штабной палатке. Торопиться я нужды не видел. Никто из смертных сейчас не мог меня запугать.
Я обернулся. Ворон стоял, с видом собственника опустив руку на плечо девочке. Вид у него был удивленный.
Капитан повел себя нетрадиционно и даже избавил меня от своего привычного ворчания. Кроме нас двоих, в палатке находился лишь Одноглазый, и его тоже интересовало только дело.
– У нас неприятности? – сразу спросил Капитан.
– Что ты этим хочешь сказать?
– Происшествие на холмах. Оно ведь не было случайностью, верно? Тебя вызывает Госпожа, и через полчаса кто‑то из Взятых слетает с катушек. Затем тот случай в Башне. Ты ранен, но объяснений ни у кого нет.
– Логика требует связи, – заметил Одноглазый.
– Вчера до нас дошло известие о том, что ты умираешь, – добавил Капитан. – Сегодня ты здоров. Колдовство?
– Вчера? – Время вновь куда‑то бесследно исчезло. Я откинул полог палатки и посмотрел на Башню. – Еще одна ночь в холме эльфов.
– Так это был  несчастный случай? – не унимался Одноглазый.
– Это не было случайностью. – Так думала Госпожа.
– Все сходится, Капитан.
– Прошлой ночью кто‑то пытался зарезать Ворона, – сказал Капитан. – Убийцу отогнала Душечка.
– Ворона? Душечка?
– Что‑то заставило ее проснуться. Она шарахнула парня по голове деревянной куклой. Кто бы это ни был, но он смылся.
– Хреново.
– Уж это точно, – согласился Одноглазый. – Почему Ворон дрыхнул, а глухая девочка проснулась? Да Ворон запросто расслышит, как комар ногой шевельнет. Тут попахивает колдовством. Причем дурацким. Девочка не должна была проснуться.
– Ворон. Ты. Взятый, – развил его мысль Капитан. – Госпожа. Покушения. Вызов в Башню. У тебя есть ответ. Выкладывай.
Мое нежелание отвечать оказалось красноречивым.
– Ты сказал Ильмо, что нам следует отделяться от Душелова. С какой стати? Он хорошо с нами обращается. Что произошло, когда вы прикончили Твердеца? Расскажи, и пропадет всякий смысл тебя убивать.
Хороший аргумент. Только мне хотелось знать это наверняка, прежде чем раскрывать рот.
– Я полагаю, что готовится заговор против Госпожи. Возможно, в него вовлечены Душелов и Зовущая. – Я пересказал подробности гибели Твердеца и того, как была взята  Шепот. – Душелов был серьезно встревожен, потому что они позволили Повешенному умереть. Вряд ли Хромой участвовал в каких‑либо заговорах. Его подставили, и им весьма умело манипулировали. В том числе и Госпожа. Не исключено, что Хромой и Повешенный поддерживали ее.
– А ты уверен, что Душелов в этом замешан? – задумчиво спросил Одноглазый.
– Я ни в чем не уверен. Впрочем, я ничему теперь не удивлюсь. Я еще с самого Берилла считал, что нас используют.
– Несомненно, – кивнул Капитан. – Я попросил Одноглазого изготовить для тебя амулет, который предупредит, если кто‑либо из Взятых окажется слишком близко. Возможно, он тебе пригодится. Но вряд ли тебя снова потревожат. Мятежники приближаются, и это теперь у всех первоочередная забота.
Цепочка логических заключений внезапно завершилась вспыхнувшим выводом. Вся информация имелась у меня уже давно, требовался лишь толчок, чтобы факты сложились в картину.
– Кажется, я понял причину. Дело в том, что Госпожа – узурпатор.
– И кто‑то из парней в масках хочет обработать ее так же, как она поступила со своим муженьком?
– Нет. Они хотят вернуть Властелина.
– Что?
– Он до сих пор в могиле где‑то на севере. А Госпожа попросту не дала ему ожить, когда Боманц открыл для нее путь к воскрешению. Властелин может до сих пор поддерживать связь с теми из Взятых, кто остался ему верен. Боманц ведь доказал, что возможна связь с теми, кто похоронен в Курганье. Не исключено, что Властелин направляет и кое‑кого из членов Круга. Твердец был таким же крутым злодеем, как и любой из Взятых.
Одноглазый помолчал, потом пророчески изрек:
– Сражение будет проиграно. Госпожа потеряет трон. Верные ей Взятые погибнут, а верные ей войска – уничтожены. Но вместе с ними погибнут и наиболее склонные к идеализму элементы среди мятежников, и это, в сущности, станет поражением для Белой Розы.
Я кивнул:
– Комета на небе, но мятежники так и не отыскали этого таинственного ребенка.
– Верно. Не исключено, что ты попал в самую точку, предположив, что Властелин влияет на Круг. Точно.
– А когда наступит хаос и уцелевшие станут грызться из‑за объедков, тут и вылезет дьявол, – добавил я.
– А где же наше место в этой схеме? – спросил Капитан.
– Вопрос должен звучать совсем иначе, – возразил я. – Как нам вырваться из этой схемы?

Летающие ковры вились вокруг Башни, словно мухи вокруг трупа. Армии Шепот, Ревуна, Безымянного, Костоглода и Луногрыза находились от нее на расстоянии от восьми до двенадцати дней марша. Солдат с востока перебрасывали по воздуху.
Через ворота в палисаде непрерывно выходили и возвращались отряды, задачей которых было не давать врагу покоя. Мятежники переместили свои лагеря, и теперь от Башни их отделяло всего пять миль. Группа из Отряда, усиленная Гоблином, Одноглазым и Молчуном, тоже совершила ночную вылазку, но подобные действия казались бессмысленными. Из‑за ошеломляющего численного превосходства противника быстрые удары небольших отрядов просто не могли оказать заметного эффекта. Я все никак не мог понять, зачем Госпоже понадобилось теребить мятежников.
Строительство оборонительных сооружений закончилось. Препятствия подготовлены. Ловушки размещены. Осталось только ждать.
Прошло шесть дней после нашего возвращения с Пером и Странником. Я ожидал, что их похищение побудит мятежников быстрее нанести удар, но они по‑прежнему не торопились. Одноглазый полагал, что они до последней минуты будут надеяться отыскать свою Белую Розу.
Осталось последнее – бросить жребий. Трое Взятых, каждый из которых возглавит армию, будут оборонять по ярусу. Ходили слухи, что Госпожа сама станет командовать войсками на пирамиде.
Никому не хотелось оказаться на передней линии. В любом случае, как бы ни обернулись события, этим войскам достанется больше всех. Поэтому и решили бросать жребий.
Ни на Ворона, ни на меня больше покушений не было. Наш недоброжелатель избрал другую тактику. В любом случае покушаться на меня было поздно – я уже встретился с Госпожой.
Настроение войск вновь изменилось. Возвращающиеся лазутчики стали выглядеть более потрепанными и отчаявшимися. Вражеские лагеря вновь приблизились.
К Капитану прибыл посыльный, после чего он собрал наших офицеров.
– Началось. Госпожа созвала Взятых тянуть жребий. – На лице Капитана было странное выражение, где преобладало удивление. – Мы получили особый приказ. От самой Госпожи.
Шепот, бормотание, шуршание, недовольное ворчание. Все потрясены. Тяжелую работу она всегда взваливает на нас. Я предчувствовал, что нами укрепят передовую линию, по которой ударят элитные войска мятежников.
– Нам приказано снять лагерь и переместиться на пирамиду. – Посыпались сотни вопросов. – Мы станем ее телохранителями.
– Гвардейцам это не понравится, – сказал я. Они и так нас недолюбливали, потому что им пришлось выполнять приказы Капитана на Лестнице Слёз.
– Боишься, что они станут с ней спорить, Костоправ? Господа, босс приказал идти, поэтому мы идем. Если желаете это обсудить – пожалуйста, только во время работы, когда будете сворачивать лагерь. И чтобы солдаты не слышали.
Для солдат новость оказалась прекрасной. Мы не просто оставались в стороне от самой жестокой драки, но и получали возможность отступить в Башню.
Неужели я настолько уверен в нашем поражении? Отражает ли мой негативизм общее мнение? И в самом ли деле я в армии, потерпевшей поражение еще до первого удара?
Комета висела в небе.
Разглядывая ее, когда мы перебирались на пирамиду, окруженные животными, которых заводили в Башню, я понял, почему мятежники медлили. Разумеется, они надеялись в последнюю минуту отыскать Белую Розу. И еще они ждали, пока комета максимально приблизится и станет еще более впечатляющей.
Я хмыкнул.
– Что? – спросил Ворон. Он шел рядом и тащил на спине тюк со своими пожитками и сверточек с вещичками Душечки.
– Они так и не отыскали своего магического ребенка. Так что не все вышло так, как они планировали.
Ворон посмотрел на меня как‑то странно, чуть ли не подозрительно.
– Пока, – бросил он. – Пока.
Сзади послышался звон металла – кавалеристы мятежников метали копья в воинов на палисаде. Ворон даже не обернулся. Это была лишь проба сил.

На пирамиде оказалось тесновато, зато с нее открывался великолепный вид.
– Надеюсь, мы не застрянем здесь надолго, – сказал я и добавил: – Здесь будет дьявольски неудобно обрабатывать раненых.
Мятежники последний раз переместили свои лагеря, и теперь они, всего в полумиле от палисада, слились воедино. Вдоль палисада непрерывно происходили мелкие стычки. Большая часть наших войск заняла места на ярусах.
Силы первого яруса составили солдаты, служившие на севере и усиленные бывшими гарнизонами городов, захваченных врагом, – девять тысяч человек, разделенных на три дивизии. Центральной командовала Зовущая Бурю. Если бы здесь командовал я, то послал бы ее на пирамиду вызывать циклоны.
Дивизиями на флангах командовали Луногрыз и Костоглод – два Взятых, которых я ни разу не видел.
На втором ярусе расположились шесть тысяч солдат, также разделенных на три дивизии, – в большинстве своем лучники из восточных армий, крепкие парни, не столь зараженные неуверенностью, как солдаты нижнего яруса. Ими, слева направо, командовали Безликий, он же Безымянный, Ревун и Крадущийся в Ночи. Лучникам натащили бесчисленные ящики со стрелами. Хотел бы я знать заранее, как они справятся, если враг прорвет первую линию.
На третьем ярусе заняли оборону гвардейцы с баллистами и метательными машинами, Шепот на левом фланге с пятнадцатью сотнями ветеранов из ее восточной армии, и Меняющий на правом фланге с тысячью воинов, воевавших на западе и юге. В центре у подножия пирамиды Душелов командовал гвардейцами и союзниками из Самоцветных городов – двадцать пять сотен человек.
А на пирамиде, с развевающимися знаменами и штандартами, встала тысяча воинов Черного Отряда, держа оружие наготове.
Вот так. Примерно двадцать одна тысяча человек против более чем вдесятеро превосходящего числом противника. Численность не всегда фактор критический. В Анналах записано немало случаев, когда Отряд побеждал, сражаясь в меньшинстве. Но не при таком соотношении. К тому же ситуация была слишком статичной – не имелось возможности для маневра или отступления, а о наступлении нечего было и мечтать.
Мятежники взялись за дело всерьез. Защитники палисада поспешно отступили, разобрав по дороге мостики через все три рва. Враги не стали их преследовать, а вместо этого принялись разбирать палисад на бревна.
– Похоже, они методичны не меньше Госпожи, – сказал я Ильмо.
– Угу. Из бревен они сделают мосты и перейдут рвы.
Он ошибся, но мы не сразу это поняли.
– Семь дней до подхода восточных армий, – пробормотал я поздним вечером, глядя на огромную черную тушу Башни. За весь день Госпожа так и не показалась.
– Считай реальнее – дней девять или десять, – возразил Ильмо. – Они ведь захотят подойти все сразу.
– Верно. Об этом я не подумал.
Мы поужинали сушеной пищей и улеглись спать на землю. Утром мы проснулись от завываний вражеских горнов.

Куда бы я ни посмотрел, взгляд все время натыкался на вражеские отряды. Линия щитов‑мантелетов двинулась вперед. Они были сделаны из бревен, выдранных из нашего палисада, и образовали движущуюся стену на всю ширину нашей обороны. Заработали тяжелые баллисты, большие требюше швыряли камни и огненные шары, но ущерб они нанесли незначительный.
Авангард мятежников начал наводить мосты через первый ров, пользуясь принесенными с собой бревнами. В основания мостов легли огромные балки длиной пятьдесят футов, неуязвимые для снарядов катапульт. Для их укладки потребовались краны, и во время их сборки и работы строители остались беззащитны. Дальнобойные катапульты гвардейцев заставили их заплатить за мосты дорогую цену.
Там, где располагался палисад, вражеские инженеры руководили сборкой башен на колесах, из которых должны были стрелять лучники, и передвижных рамп, при помощи которых облегчался подъем на первый ярус. Плотники сколачивали лестницы. Артиллерии я не увидел. Я предположил, что они планируют преодолеть рвы и задавить нас числом.
Лейтенант хорошо разбирался в осадном искусстве, и я подошел к нему:
– Как они собираются притащить сюда рампы и башни?
– Очень просто – заполнят рвы.
Он оказался прав. Едва поперек первого рва улеглись мосты, по ним двинулись мантелеты и показались телеги и фургоны с землей и камнями. Возницам и животным всыпали от души, и немало трупов отправилось в ров.
Авангард тем временем добрался до второго рва и начал собирать краны. Строителей никто не охранял. Зовущая отправила лучников к третьему, ближнему, рву, а гвардейцы открыли массированный огонь из баллист. Строители понесли тяжелые потери, но их командование просто прислало новых.
В час пополудни мятежники начали переброску мантелетов через второй ров. Фургоны и телеги сновали по мостам через первый, подвозя землю и камни.
Приблизившись к третьему рву, авангард мятежников попал под ураганный огонь. Лучники на втором ярусе пускали стрелы высоко вверх, и они падали на вражеских солдат почти вертикально. Требюше, сменив прицел, разносили мантелеты на щепки и зубочистки. Но наступление продолжалось. На фланге Луногрыза они смогли уложить поперек рва опорные балки для моста.
Луногрыз послал в контратаку отряд пикейщиков. Перемахнув через ров, они ударили с такой яростью, что отогнали вражеский авангард до второго рва. Пикейщики уничтожили все оборудование и снова бросились в атаку. Тогда командование мятежников выставило против них сильный отряд тяжелой пехоты. Пикейщики отступили, уничтожив по дороге мосты через второй ров.
Мятежники с непоколебимым упорством восстановили мосты и подошли к последнему рву. Теперь строителей защищали солдаты. Снайперы Зовущей отошли.
Стрелы со второго яруса сыпались, как снежинки в метель, размеренно и постоянно. Урон они нанесли впечатляющий. Солдаты мятежников потоком вливались в этот ведьмин котел. Навстречу им текла река раненых. Перед последним рвом авангард мятежников уже почти не высовывался из‑за прикрытия оставшихся мантелетов, молясь лишь о том, чтобы баллисты не разнесли щиты в щепки.
Так завершился первый день. Солнце садилось, отбрасывая длинные тени на залитое кровью поле боя. По моим подсчетам, мятежники потеряли десять тысяч человек, а мы по‑настоящему даже не начали сражаться.
В течение всего дня ни Взятые, ни Круг не прибегали к своим магическим силам. Госпожа не выходила из Башни.
На день меньше осталось ждать армии с востока.
Взаимное насилие завершилось на закате. Мы поели. Мятежники выслали новую смену для работы у рвов. Вновь прибывшие принялись за работу со рвением, которое их предшественники успели утратить. Стратегия была очевидной. Они будут изматывать нас, меняя побывавшие в деле войска на свежие.
С наступлением темноты настало время Взятых. Их пассивность закончилась.
Сперва я мало что мог разглядеть, поэтому не могу с уверенностью сказать, кто именно и что делал. Впрочем, подозреваю, что Меняющий изменил свой облик и проник на вражескую территорию.
Грозовые тучи начали заслонять звезды. Над землей пронесся холодный ветер, стал крепчать и подвывать. Вместе с ним примчались целые орды существ с кожистыми крыльями, летающих змей длиной с человеческую руку. Их шипение перекрыло рокот грозы. Гремел гром, копья молний вонзались во вражеские сооружения. Ослепительные вспышки высветили и другое: со стороны полей каменных обломков шагали великаны, швыряющие валуны с той же легкостью, с какой ребенок бросает мячик. Один из них выломал из моста опорную балку и принялся орудовать ею как дубиной, разбивая осадные башни и рампы. Насколько я смог разглядеть в предательском свете молний, великаны были каменные – базальтовые обломки, слепленные в гротескную пародию на человекообразную фигуру.
Земля затряслась, на равнине засветились желчно‑зеленые пятна. Среди врагов заскользили десятифутовые светящиеся оранжевые черви. Небеса разверзлись и обрушили на мятежников дождь и горящую серу.
Ночь продолжала извергать все новых чудовищ. Жабы‑убийцы. Смертоносные насекомые. Где‑то уже все ярче разгорались очаги лавы – мы уже видели это на Лестнице Слёз. И все это обрушилось на мятежников всего за несколько минут. Едва Круг начал противодействие, эффект уменьшился, но на нейтрализацию некоторых явлений у них ушло несколько часов. Сами члены Круга атаковать не осмелились – Взятые были слишком сильны.
К полуночи все успокоилось. Мятежники потеряли все, чего добились за день, кроме частично заполненного дальнего рва. Гроза сменилась размеренным дождем. Он заставлял мятежников страдать, не причиняя им вреда. Я улегся спать среди братьев и заснул, порадовавшись, что наша часть мира осталась сухой.

Рассвет. Первый взгляд на дело рук Взятых. Повсюду смерть. Жутко изуродованные трупы. Мятежники убирали их до полудня, потом возобновили наступление на рвы.
Капитан получил послание из Башни и собрал нас.
– Мне сообщили, что ночью мы потеряли Меняющего. – Он многозначительно взглянул на меня. – Обстоятельства его гибели сомнительны. Нам приказано быть начеку. Это означает работу для тебя, Одноглазый. И для вас, Молчун и Гоблин. Если заметите что‑либо подозрительное, сразу сообщайте в Башню. Понятно? – Колдуны кивнули.
Меняющий убит. Для этого кому‑то пришлось изрядно потрудиться.
– У мятежников есть важные потери? – спросил я.
– Борода, Веревочник, Тамариск. Но их смогут заменить, а Меняющего – нет.
Поползли слухи. Членов Круга прикончил какой‑то похожий на пантеру зверь – настолько сильный и быстрый, что даже магические способности жертв не смогли стать ему помехой. Вместе с тремя генералами погибли несколько десятков вражеских функционеров.
В Отряде шепотом вспоминали похожего зверя из Берилла. Душелов взял форвалаку на свой корабль. Неужели он воспользовался ею против мятежников?
Я в этом сомневался. Атака была проведена в стиле Меняющего. Он любил тайком пробраться во вражеский лагерь, а потом…
Одноглазый бродил с задумчивым видом и настолько погрузился в себя, что постоянно на что‑то натыкался. Неожиданно он остановился и шарахнул кулаком по большому окороку, висевшему возле недавно установленной палатки повара.
Он все понял. Он догадался, как Душелов сумел подослать форвалаку в Бастион, где она убила синдика и все его окружение, а в результате получил контроль над городом через синдика‑марионетку, не тратя и без того истощенные ресурсы Госпожи. Душелов и Меняющий были тогда приятелями, верно?
Одноглазый догадался, кто убил его брата, – но слишком поздно, чтобы отомстить.
Несколько раз в тот день он, проходя мимо, лупил несчастный и ни в чем не повинный окорок.
Днем я подошел к Ворону и Душечке. Они наблюдали за сражением. Я взглянул на бывшую дивизию Меняющего. Его штандарт сменился другим.
– Ворон, это флаг Джалены?
– Да, – бросил Ворон и сплюнул.
– Меняющий был неплохим парнем. Для Взятого.
– Все они неплохие. Для Взятых. Пока не встанешь у них на пути. – Он снова плюнул и посмотрел на Башню. – Что там происходит, Костоправ?
– Что?
После нашего возвращения Ворон стал вежлив, как и прежде.
– Для чего весь этот спектакль? Почему она решила завершить все именно так?
Я не был уверен, что понял смысл его вопроса.
– Не знаю. Она мне не докладывала.
– Нет? – Лицо Ворона исказилось. Неужели он мне не верит? – Было бы интересно узнать, – добавил он, пожав плечами.
– Несомненно.
Я посмотрел на Душечку. Очередная атака пробудила в ней удивительный интерес. Она засыпала Ворона потоком вопросов, причем не простых. Такие вопросы были бы вполне уместны для генерала‑стажера, принца или еще кого‑нибудь, предполагающего, что со временем ему придется командовать войсками.
– Может, ее лучше отвести в более безопасное место? – спросил я. – Я что хочу сказать…
– Куда? – раздраженно бросил Ворон. – Где она может быть в большей безопасности, чем рядом со мной?
Голос его прозвучал жестко, глаза подозрительно прищурились. Немного испугавшись, я оставил эту тему.
Неужели он ревнует из‑за того, что я подружился с Душечкой? Не знаю. В Вороне все странное.
Целые участки дальнего рва уже исчезли. Средний ров местами был засыпан, а земля утрамбована. Мятежники переместили уцелевшие башни и рампы до границы дальности стрельбы наших катапульт. Строились новые башни. Повсюду виднелись мантелеты, за которыми укрывались солдаты.
Несмотря на безжалостный обстрел, мятежники перебросили мосты через ближний ров. Контратаки отбрасывали их раз за разом, но они снова шли на приступ. Примерно в три часа пополудни они завершили сооружение восьмого моста.
По мостам хлынул могучий поток пехоты. Навстречу ливнем брызнули стрелы. Противник бессистемно испытывал прочность нашей передовой линии. Солдаты, похожие издалека на крупинки града, бросались на стену копий, щитов и мечей. Росли груды трупов. Лучники едва не заполнили рвы рядом с мостами. Но мятежники не отступались.
Я узнал несколько знамен, которые видел под Розами и Лордами. В бой шли элитные части.
Пройдя по мостам, они построились и пошли в наступление четким строем, давя на наш центр. За их спинами строилась вторая линия атакующих – еще более многочисленная и широкая. Когда построение завершилось, офицеры переместили вторую линию на несколько ярдов вперед. Солдаты укрылись за щитами.
Авангард врага выдвинул вперед мантелеты и сформировал из них нечто вроде палисада. На нем тут же сосредоточили огонь самые мощные баллисты. Колонны фургонов подвозили к выбранным местам второго рва землю и камни.
Хотя солдаты нашей передовой линии были самыми ненадежными – подозреваю, что результаты жеребьевки были подтасованы, – они все же отбили атаку элиты мятежников. Успех подарил им лишь краткую передышку – в атаку пошла вторая линия врага.
Наша передовая линия дрогнула. Ее наверняка прорвали бы, будь у солдат куда бежать – удирать с поля боя они уже привыкли. Но сейчас они оказались в безвыходной ситуации, потому что за спиной у них торчал частокол, а через него не перепрыгнешь.
Отхлынула и вторая волна. Луногрыз перешел на своем фланге в контратаку и отбросил давящую его солдат вражескую пехоту. Он уничтожил большую часть мантелетов и едва не захватил мосты. Его агрессивность произвела на меня впечатление.
Близился вечер. Госпожа не показывалась. Полагаю, она не сомневалась, что мы выстоим. Враг начал третью атаку, решив захлестнуть нас потоком своих солдат, и ему это едва не удалось. Местами мятежники добрались до частокола и пытались его разрушить. И все же наши солдаты выдержали. Нескончаемый дождь стрел растворил решимость мятежников.
Они отступили. За мантелетами укрылись свежие части. Наступил временный мир. На поле боя хозяйничал авангард мятежников.
– Шесть дней, – сказал я самому себе. – Вряд ли мы столько продержимся.
Завтра нашей передовой линии не выстоять. Орды врага начнут штурм второго яруса. Наши лучники смертельно опасны именно как лучники, но я сомневался, что они проявят себя хорошими бойцами в рукопашной. Более того, ввязавшись в нее, они больше не смогут наносить урон идущим на штурм новым отрядам. И тогда боевые башни противника разделаются с ними.
На вершине пирамиды, неподалеку от края, мы выкопали узкую канаву и пользовались ею в качестве полевого туалета. Капитан застал меня в самый неподходящий момент.
– Ты нужен на нижнем ярусе, Костоправ. Прихвати Одноглазого и своих помощников.
– Зачем?
– Ты ведь врач. Не забыл еще?
– Ах да.
Мне стало обидно за собственную глупость. Мне следовало бы помнить, что я не могу все время оставаться наблюдателем.
Весь Отряд тоже спустился вниз – им поставили другие задачи.
Спускаться оказалось нетрудно, хотя по временным рампам вверх и вниз двигались потоки людей. Солдаты с верхнего яруса и пирамиды подносили лучникам стрелы (Госпожа, наверное, копила их запас десятилетиями), а наверх тащили убитых и раненых.
– А у них сейчас прекрасный шанс смести нас всех, – сказал я Одноглазому. – Нужно лишь захватить рампы.
– Они слишком заняты тем же, чем и мы сейчас.
Мы прошли в нескольких шагах от Душелова. Я приветственно поднял руку. После короткой паузы Взятый повторил мой жест. Мне показалось, что он почему‑то испугался.
Мы спускались все ниже и ниже, пока не очутились на территории Зовущей.
Здесь был настоящий ад. После боя любое место сражения напоминает ад, но такого мне видеть не доводилось. Повсюду валялись тела – многие из них были мятежники, а у наших солдат не хватало сил их прикончить. Даже солдаты сверху лишь отпихивали их в сторону, собирая тела своих. Всего в сорока футах солдаты мятежников, на которых никто не обращал внимания, точно так же собирали своих и игнорировали наших.
– Помню, в Анналах было описано что‑то похожее, – сказал я Одноглазому. – Кажется, про битву у Торна.
– Под Торном не было столько крови.
Я лишь буркнул в ответ. Одноглазый видел ту битву. Он в Отряде давным‑давно.
Я отыскал офицера и спросил, где нам развернуть госпиталь. Тот ответил, что больше всего пользы мы принесем у Костоглода.
На пути к Костоглоду мы, чувствуя себя весьма неуютно, прошли рядом с Зовущей. Амулет Одноглазого обжег мне запястье.
– Твоя подружка? – ехидно поинтересовался Одноглазый.
– Что?
– Она на тебя так смотрела…
Я вздрогнул. Белые нити. Взятый на летающем ковре. Это могла быть и Зовущая.
Костоглод оказался настоящим великаном, переплюнув габаритами даже Меняющего, – восемь футов роста и шестьсот фунтов железных безжалостных мышц. Он был настолько силен, что выглядел гротескно. Его рот напоминал крокодилью пасть, и не исключено, что когда‑то он пожирал своих врагов. В нескольких древних легендах его даже называли Костоломом из‑за огромной силы.
Когда я разглядывал Взятого, подошел один из его лейтенантов и велел нам отправиться на правый фланг, где напряженность сражения была настолько небольшой, что туда еще не посылали медиков.
Мы отыскали командира батальона.
– Располагайтесь прямо здесь, – сказал он нам. – Раненых вам принесут.
Вид у командира был унылый. Кто‑то из его солдат сказал:
– Утром он еще был командиром роты. Сегодня офицерам крепко досталось.
Когда погибает много офицеров, это означает лишь одно – они идут в атаку перед строем своих солдат, поддерживая их боевой дух.
Мы с Одноглазым начали зашивать раны.
– А я думал, у вас сегодня был легкий день, – сказал он солдату.
– Легкий – понятие относительное, – мрачно ответил тот и хмуро посмотрел на нас: мол, нашлись герои, весь день на пирамиде околачивались.
Зашивать раны при свете факелов – еще то удовольствие. На пару с Одноглазым мы обработали несколько сот раненых. Делая перерыв, чтобы прогнать боль из немеющих от усталости рук и плеч, я всякий раз с тревогой поглядывал на небо. Сегодня кто‑нибудь из Взятых мог снова свихнуться.
К нам подошел Костоглод – обнаженный до пояса и без маски, похожий на борца‑переростка. Он молча стоял, а мы пытались не обращать на него внимания. Взятый буравил нас взглядом поросячьих глазок.
Мы с Одноглазым работали с одним раненым, каждый со своей стороны. Внезапно Одноглазый замер и поднял голову, словно испуганная лошадь. Глаза у него широко раскрылись, он быстро посмотрел по сторонам.
– Что такое? – спросил я.
– Не знаю… Странно. Это пропало. На секунду мне… Так, ничего.
Работая, я поглядывал на него. Одноглазый испугался – причем гораздо сильнее, чем оправдывалось присутствием Взятого. Словно что‑то угрожало лично ему. Я взглянул на Костоглода. Тот тоже наблюдал за Одноглазым.
Через некоторое время, когда каждый из нас работал со своим пациентом, Одноглазый вновь встрепенулся. Я поднял голову. За спиной Одноглазого примерно на уровне пояса стоящего человека светились чьи‑то глаза. По моей спине пробежал холодок.
Все более нервничая, Одноглазый вглядывался в темноту. Закончив работу, он вытер руки и шагнул к Костоглоду.
Я услышал рев. В круг света возле меня метнулась черная тень.
– Форвалака! – успел ахнуть я, бросаясь навзничь. Зверь пронесся надо мной, разорвав когтем кожаную куртку.
Едва форвалака коснулась земли рядом со мной, ее стиснул Костоглод. Одноглазый напустил чары, ослепившие и меня, и форвалаку, и всех оказавшихся поблизости. Я слышал, как ревет зверь – теперь уже не от ярости, а от боли. Зрение вернулось. Костоглод сжимал форвалаку смертельной хваткой, правой рукой сдавливая ей горло, а левой с хрустом стискивая ребра. Зверь отчаянно рубил когтями воздух. Силы в нем хватило бы, пожалуй, на дюжину настоящих леопардов, но в руках Костоглода он оказался беспомощным. Взятый захохотал и откусил у него кусок левого плеча.
Одноглазый, пошатываясь, подошел ко мне.
– Жаль, что этого парня не было с нами в Берилле, – произнес я дрогнувшим голосом.
Одноглазый настолько испугался, что не мог перевести дух. Мою шутку он не оценил. Честно говоря, мне тоже было не до смеха, и мой сарказм оказался чистым рефлексом. Юмором висельника.
Ночь наполнилась воплями горнов. Солдаты побежали на свои места. Бряцанье оружия заглушило хрип задыхающейся форвалаки.
– Пора отсюда сматываться, – заявил Одноглазый, хватая меня за руку. – Пошли.
Я не мог сдвинуться с места – меня притягивало зрелище схватки. Леопард‑оборотень пытался сменить облик и стал походить на женщину.
– Да пошли наконец! – Одноглазый смачно выругался. – Если ты еще не понял, то эту гадость послали прикончить именно тебя. Послали, понял? Так что пошли, пока она не вырвалась.
Несмотря на огромную силу и ярость Костоглода, зверь, казалось, не утратил своей энергии. Взятый разорвал зубами все его левое плечо.
Одноглазый был прав. Мятежники на противоположной стороне рва что‑то затевали, в любой момент могла начаться драка. Вот и вторая причина смазать пятки. Я схватил свою сумку и рванул прочь.
Возвращаясь, мы прошли мимо Зовущей и Душелова. Поддавшись дурацкой браваде, я насмешливо отдал честь каждому из Взятых. Один из них, я уверен, и был инициатором нападения. Никто из них мне не ответил.
Реакция после пережитого обрушилась на меня лишь на вершине пирамиды, когда я оказался среди своих и смог представить, чем все могло закончиться. Тогда меня так затрясло, что Одноглазому пришлось напоить меня каким‑то отварчиком. Я отключился.

Что‑то навестило меня во сне. Теперь уже старый друг. Золотое сияние и прекрасное лицо. И вновь: «Моему верному не надо бояться».
Когда действие снотворного отвара выветрилось, на востоке уже забрезжил свет. Я проснулся уже не таким испуганным, но уверенность ко мне так и не вернулась. Меня трижды пытались убить. И тот, кто так настойчиво желает от меня избавиться, рано или поздно найдет способ это сделать. Что бы ни говорила Госпожа.
Рядом немедленно возник Одноглазый.
– Оклемался?
– Да. Все нормально.
– Ты пропустил целое представление.
Я вопросительно приподнял бровь.
– Когда стемнело, Круг и Взятые решили порезвиться. Остановились совсем недавно. На сей раз они здорово потрепали друг друга. Костоглоду и Зовущей от души досталось. Похоже, они отдубасили друг друга. Пошли, хочу тебе кое‑что показать.
Недовольно ворча, я последовал за ним.
– А мятежников много наколошматили?
– По‑разному говорят, но много. Как минимум четырем из Круга крышка.
Он остановился на краю пирамиды и драматическим жестом вытянул руку.
– Ну и что?
– Ослеп, что ли? Или я одним глазом вижу лучше, чем ты двумя?
– Ты хоть намекни.
– Видишь распятие?
– Ага. – Узнав, что высматривать, я теперь без труда увидел крест, врытый неподалеку от командного поста Зовущей. – Ну, вижу. И что?
– Там твоя приятельница. Форвалака.
– Моя?
– Наша, что ли? – На лице Одноглазого мелькнуло восхитительное выражение злобы. – Это конец долгой истории, Костоправ. И весьма удовлетворительный. В любом случае, кто бы ни убил Тамтама, но я дожил до того дня, когда своими глазами увидел, что убийце пришел достойный конец.
– Ты прав. – Слева от нас Ворон и Душечка наблюдали за перемещениями мятежников. Пальцы у них так и мелькали, но они стояли слишком далеко, и я почти ничего из их разговора не уловил. Мне даже показалось, будто я подслушиваю разговор на языке, с которым лишь поверхностно знаком. – Не знаешь, что в последнее время не дает Ворону покоя?
– Ты это о чем?
– Он не желает общаться ни с кем, кроме Душечки. Даже перестал торчать возле Капитана. И ни разу не сыграл в карты с того дня, когда мы привезли Перо и Странника. Кривится всякий раз, если хочешь сделать что‑то приятное для Душечки. Без нас ничего такого не было?
Одноглазый пожал плечами:
– Вспомни, Костоправ, ведь и я был с вами. Никто мне ничего такого не говорил. Но сейчас я тебя послушал… И в самом деле, как‑то странно он себя ведет. – Он усмехнулся. – Странно для Ворона.
Я стал наблюдать, как мятежники готовятся к атаке. Прежнее их воодушевление куда‑то пропало, а вместе с ним и организованность. Тем не менее, несмотря на полученную ночью трепку, они успели полностью засыпать два дальних рва. Ближний ров пока был частично перекрыт в полудюжине мест.
На втором и третьем ярусе число наших солдат заметно уменьшилось. Я спросил об этом у Одноглазого.
– Госпожа приказала переместить часть людей на первый ярус. По большей части солдат с верхнего.
Выходит, это больше половины дивизии Душелова. На его позициях людей осталось совсем мало.
– Как думаешь, прорвутся они сегодня?
Одноглазый пожал плечами:
– Если будут лезть столь же упрямо, как и вчера. Но посмотри сам – у них пропал задор. Они поняли, что играючи нас не взять. Мы заставили их призадуматься. И вспомнить про старую каргу из Башни. Ведь она еще не выходила. Возможно, это их и тревожит.
Сам я предположил, что причиной скорее были потери среди членов Круга, чем растущее среди солдат беспокойство. Командную структуру мятежников охватил хаос. Любая армия остановится, если не знает, кто ею командует.
Тем не менее через четыре часа после рассвета они вновь отправились умирать за свое дело. Наша передовая линия укрепилась – Ревун и Безликий сменили Зовущую и Костоглода, оставив Крадущегося защищать второй ярус.
Сражение приобрело четкую схему. Очередная волна накатывалась вперед, попадала под ливень стрел, пересекала ров по мостам, укрывалась под мантелетами, потом шла на подкрепление тем, кто ломал нашу передовую линию. Они шли и шли непрерывным потоком. Тысячи падали, еще не добравшись до врага. Многие из тех, кому это удавалось, сражались совсем недолго и вскоре уже брели обратно, иногда помогая раненым товарищам, а чаще попросту уходя от греха подальше. Офицеры потеряли контроль над солдатами.
Подкрепленная передовая линия продержалась дольше и упорнее, чем я ожидал. Тем не менее непрерывное давление и накопившаяся усталость через некоторое время сделали свое дело. Появились бреши. Вражеские солдаты добрались до частокола. Взятый организовал контратаки, но большинству из них не хватило решительности. Здесь и там менее стойкие солдаты пытались сбежать на верхний ярус, но Крадущийся перекрыл его, распределив по краю яруса несколько взводов и приказав сбрасывать беглецов обратно. Сопротивление противнику возросло.
Но все же мятежники почуяли победу. Энтузиазма у них прибавилось.
Видневшиеся в отдалении рампы и башни двинулись вперед. Перемещались они с черепашьей скоростью, по несколько ярдов в минуту. Одна из башен рухнула, когда ее переправляли через бывший дальний ров, где засыпанную землю плохо утрамбовали. Падая, она раздавила рампу и несколько десятков человек. Остальные осадные приспособления двинулись дальше. Гвардейцы нацелили на них самые мощные орудия и стали забрасывать противника огненными шарами.
Вспыхнула башня, за ней вторая. Остановилась охваченная огнем рампа, но остальные, неумолимо приближаясь, достигли второго рва.
Теперь в дело вступили легкие баллисты, обрушив град снарядов на тысячи солдат, толкавших башни и рампы.
А у ближайшего рва вовсю трудился авангард, засыпая ров и утрамбовывая землю. Каждую секунду кто‑то из них падал, получив стрелу. Я смотрел на них с невольным восхищением – это оказались храбрейшие из врагов.
Звезда мятежников восходила. Нерешительная поначалу атака становилась ожесточенной. Передовая линия превратилась в группки окруженных солдат, сражающихся из последних сил. Люди, которых Крадущийся послал на край яруса возвращать бегущих снизу солдат передовой линии, теперь сбрасывали чересчур смелых мятежников, пытающихся перебраться через частокол. В одном месте мятежники выломали из него несколько бревен и теперь пытались выкопать в земляной стене проход.
День лишь недавно перевалил за середину, и мятежники располагали еще несколькими часами светлого времени. Мне стало страшновато.
Ко мне подошел Одноглазый, которого я не видел после начала вражеского приступа.
– Поступили новости из Башни, – сказал он. – Прошлой ночью Круг потерял шестерых. И это означает, что их осталось не более восьми. А из тех, кто составлял Круг, когда мы впервые появились на севере, уже, вероятно, никого нет.
– Неудивительно, что они начали столь нерешительно.
Одноглазый пригляделся к сражению:
– Кажется, дела не очень хороши, верно?
– Хреновые дела.
– Наверное, поэтому она и выходит. – Я обернулся. – Да‑да. Она уже идет. Собственной персоной.
Холод. Холодно, холодно, холодно. Сам не знаю почему. И тут я услышал, как кричит Капитан, а ему вторят Лейтенант, Леденец, Ильмо, Ворон и другие, не разберешь кто – и все они приказывают строиться. Время битья баклуш кончилось. Я торопливо направился к нашему госпиталю – нескольким палаткам у заднего склона пирамиды и, к сожалению, с подветренной стороны относительно отхожего места.
– Проведем быструю инспекцию, – бросил я Одноглазому. – Проверь, чтобы все было наготове.

Госпожа выехала верхом и поднялась по рампе, начинающейся возле выхода из Башни. Животное под ней явно было не из простых – огромное и резвое, с глянцевитой шкурой, оно выглядело как идеал лошадиного совершенства в глазах художника. Одета она была стильно – красная и золотая парча, белые шарфы, золотые и серебряные украшения, а для контраста несколько черных деталей одежды, – и весьма напоминала богатую горожанку, какую можно увидеть на улицах Опала. Волосы полуночной черноты выбивались длинными прядями из‑под элегантной белой с кружевами треугольной шляпки с плюмажем из белых же страусиных перьев. На вид она казалась не старше двадцати лет. Там, где она проезжала, возникал островок тишины. Мужчины смотрели ей вслед, разинув рты. Нигде я не заметил даже намека на страх.
Спутники Госпожи внешне были ближе к ее общепринятому облику. Среднего роста, все затянутые в черное, лица скрыты под черными полупрозрачными вуалями, верхом на черных лошадях с упряжью и седлами из черной кожи, они напоминали популярный образ Взятого. Один из них держал длинное черное копье с наконечником из зачерненной стали, другой – большой серебряный горн.
Проезжая мимо, она удостоила меня приветливой улыбкой. Ее глаза искрились юмором и казались зовущими…
– Она все еще любит тебя, – подначил Одноглазый.
Я вздрогнул:
– Этого я как раз и боюсь.
Она проехала через наши ряды прямо к Капитану, поговорила с ним полминуты. На его лице, когда он разговаривал с этим воплощением зла, не отразились никакие эмоции. Мысленно надевая железную маску командира, Капитан становится невозмутимым.
Ко мне торопливо подошел Ильмо.
– Как поживаешь, старина? – спросил я, потому что не видел его несколько дней.
– Она тебя зовет.
От неожиданности вопрос застрял у меня поперек горла.
– Да понимаю я, что ты хочешь сказать, – добавил Ильмо. – Хорошего понемногу. Но что ты можешь сделать? Раздобудь себе лошадь.
– Лошадь? Зачем? И где?
– Я лишь передал ее слова, Костоправ. Не спрашивай меня… Сам знаешь – помянешь черта…
Неподалеку от заднего края пирамиды шел молодой солдат в форме армии Ревуна, ведя в поводу несколько лошадей. Ильмо перехватил его и после короткого разговора с солдатом поманил меня рукой. Я нерешительно подошел.
– Выбирай, Костоправ.
Я выбрал гнедую кобылу с хорошими формами и явно послушную, забрался в седло. Приятно было сидеть верхом после долгого перерыва.
– Пожелай мне удачи, Ильмо. – Я хотел произнести эти слова небрежно, а получилось пискляво.
– Сам виноват, – отозвался Ильмо и бросил мне вслед: – Это тебя отучит сочинять всякие дурацкие фантазии.
– Типун тебе на язык.
Двигаясь вперед, я на мгновение задумался, насколько велико воздействие искусства на реальную жизнь. А не мог ли я и в самом деле привлечь к себе внимание Госпожи?
Когда я подъехал, Госпожа не обернулась, лишь шевельнула рукой. Всадник справа от нее отодвинулся, освобождая мне место. Я понял намек и остановился, сосредоточившись на панораме битвы и не глядя на нее. От нее исходило веселье.
За несколько предыдущих минут ситуация ухудшилась. Мятежники захватили несколько плацдармов на втором ярусе. На первом ярусе наши части были разбиты, и Ревун, смягчившись, разрешил своим людям помогать уцелевшим солдатам с нижнего яруса перебираться через частокол. Войска Шепот на третьем ярусе впервые пустили в ход луки.
Осадные рампы почти достигли ближайшего рва, но башни остановились на полпути. Более половины вышли из строя, а оставшиеся башни заполнили лучники, но они находились еще настолько далеко, что их стрелы не причиняли никому вреда. Спасибо небесам хотя бы за маленькие подарки.
Взятые на нижнем ярусе воспользовались своими магическими силами, но сами находились в такой опасности, что не могли применять их эффективно.
– Я хочу, чтобы ты все это увидел, летописец, – сказала Госпожа.
– Что? – не понял я и тут же мысленно изругал себя за тупость.
– Увидел то, что произойдет. Тогда эти события будут верно записаны хотя бы в одном источнике.
Я взглянул на нее украдкой, заметил легкую дразнящую улыбку и перенес внимание на сражение. То, что она со мной сделала, заставив пассивно наблюдать за яростным концом света, оказалось страшнее перспективы погибнуть в бою. Я слишком стар, чтобы истекать похотью, словно пятнадцатилетний юнец.
Госпожа щелкнула пальцами.
Всадник справа от нее поднял серебряный горн и откинул с лица вуаль, чтобы поднести инструмент к губам. Перо! Мой взгляд невольно обратился к Госпоже. Она подмигнула.
Взяты.  Перо и Странник стали Взятыми, как перед этим Шепот. Мощь и способности, которыми они обладали, теперь в полном распоряжении Госпожи… Я быстро обдумал эту новость. В чем здесь тайный смысл? Старые Взятые гибнут, их место занимают новые…
Горн издал приятный звук, словно некий ангел созывал небожителей. Звук был негромким, но его услышали повсюду, как будто он прозвучал совсем рядом. Сражение мгновенно оборвалось, все взгляды устремились к пирамиде.
Госпожа вновь щелкнула пальцами. Другой всадник (полагаю, то был Странник) высоко поднял копье и направил наконечник вниз.
Передний частокол взорвался в дюжине мест. Трубный рев разорвал тишину. Еще не увидев рванувшихся вперед животных, я узнал их по голосу и рассмеялся.
– Слоны! – Я не видел боевых слонов с первого года вступления в Отряд. – Где вы их раздобыли?
Глаза Госпожи блеснули, но она не ответила.
Ответ был очевиден – их привезли из‑за моря. Подарок союзников из Самоцветных городов. Но как она ухитрилась незаметно доставить их сюда и надежно укрыть – да, это воистину тайна.
Воистину прелестный сюрприз для мятежников в момент их очевидного триумфа. В этих краях никто даже не видел боевых слонов и уж тем более не представлял, как с ними сражаться.
Огромные серые туши врезались в толпу мятежников. Погонщики от души развлекались, бросая животных вперед и назад, сотнями давя солдат и вгоняя их в панику. Слоны сбросили мантелеты в ров, перешли его по мостам и принялись за башни, опрокидывая их одну за другой.
Животных было двадцать четыре, по два в каждом укрытии. Их прикрывала броня, а погонщиков защищал металл, но все же время от времени копье или стрела случайно находили щелочку и попадали в цель, или сбрасывая погонщика, или нанося слону достаточно серьезную рану, чтобы его разъярить. Потерявшие управление слоны теряли интерес к драке, зато раненые впадали в бешенство и наносили даже больший ущерб, чем те, которых еще направляли погонщики.
Госпожа вновь подала знак. Странник поднес к губам горн. Солдаты под нами опустили рампы, по которым мы прежде спускали припасы и поднимали раненых. Войска с третьего яруса, за исключением гвардейцев, сошли по рампам, построились и бросились в атаку. Учитывая соотношение сил, атака выглядела безумием, но если учесть царящий внизу хаос, то боевой дух сейчас оказался важнее численности.
Левый фланг возглавила Шепот, Душелов командовал в центре, а старый толстый лорд Джалена – на правом фланге. Загремели барабаны. Атакующая волна катилась вперед, и ее продвижение замедляла лишь одна проблема – как быстрее прикончить тысячи охваченных паникой мятежников. Они давно уже убежали бы, но их пугала перспектива попасть под ноги слонам, перекрывшим им дорогу к лагерю. Почти никто из них не сопротивлялся.
Вот уже мятежники отброшены до первого рва. Луногрыз, Ревун и Безликий построили своих уцелевших солдат, потом руганью и угрозами заставили их двинуться вперед, чтобы сжечь все, что враг успел построить.
Вот атакующие добрались до второго рва, обходят брошенные башни и рампы и перелезают через них, движутся дальше по кровавому следу слонов. Вот вспыхивают башни – их жгут подоспевшие солдаты с первого яруса. Атакующие приближаются к дальнему рву. Все поле боя устлано вражескими мертвецами. Такого числа покойников сразу мне никогда не доводилось видеть.
Круг, или то, что от него осталось, наконец оправился и попытался воздействовать на слонов магией. С несколькими им удалось справиться, но Взятые вскоре нейтрализовали их усилия. С этого момента все стало зависеть от людей.
Как и всегда, мятежники переломили ход наступления численностью. Слоны падали один за другим. Стена перед линией атакующих становилась все плотнее. У нас не было резервов, а из вражеского лагеря потоком шли свежие части – без особого желания сражаться, но достаточно упорные, чтобы повернуть наступление вспять. Отход стал необходимостью.
Странник по команде Госпожи подал сигнал отступать.
– Очень хорошо, – бормотал я. – Действительно очень хорошо. – Наши измотанные солдаты возвращались на позиции и обессиленно садились. До темноты оставалось совсем немного времени. Мы выстояли еще один день. – Но что теперь? Эти дураки не отступят, пока на небе видна комета. А мы уже выпустили нашу последнюю стрелу.
Госпожа улыбнулась:
– Запиши все так, как ты видел, летописец, – сказала она и уехала, окруженная сопровождающими.
– И что мне теперь делать с этой лошадью? – буркнул я.

Ночью магия сражалась с магией, но я пропустил это зрелище. Не знаю, какой стороне стычка принесла больший урон. Мы потеряли Луногрыза, Безликого и Крадущегося. Из этих троих только Крадущийся погиб из‑за действий противников, остальные пали жертвами вражды между Взятыми.
Не прошло и часа после заката, как явился посыльный. Накормив помощников, я готовил свою команду к спуску вниз, зашивать раненых. Послание для меня опять принес Ильмо.
– В Башню, Костоправ. Тебя зовет подружка. Прихвати с собой лук.
Человек способен бояться лишь до какого‑то предела, даже таких, как Госпожа. Я лишь вздохнул и спросил:
– Лук‑то зачем?
Ильмо пожал плечами.
– И стрелы тоже?
– Про стрелы не говорилось ни слова. Глупость какая‑то.
– Ты, наверное, прав. Одноглазый, остаешься за меня.
Мне подарили передышку. По крайней мере, сегодня я не буду всю ночь ампутировать конечности, зашивать раны и ободрять юношей, которые, как я знаю, не проживут и недели. Служба у Взятого дает солдату больше шансов выжить, получив тяжелую рану, но гангрена и перитонит все равно собирают полагающуюся им дань.
Вниз по длинной рампе к темному входу. Башня, омытая серебристым светом кометы, нависла надо мной чем‑то мифическим. Неужели Круг просчитался? Слишком долго выжидал? И комета, начавшая удаляться и бледнеть, перестала для них быть благоприятным знамением?
Близки ли уже восточные армии? Нет, недостаточно. Но наша стратегия, кажется, не основана на глухой обороне. Будь это так, мы просто вошли бы в Башню и заперли вход. Или нет?
Я замялся, не желая пересекать порог Башни, – естественная нерешительность. Коснулся амулета, который давным‑давно дал мне Гоблин, потом нового амулета Одноглазого. Не очень‑то они меня подбодрили. Я взглянул на пирамиду, и мне показалось, что я различаю на вершине силуэт. Капитан? Я поднял руку. Человек на пирамиде помахал в ответ. На душе полегчало, я повернулся.
Вход в Башню выглядел как черная пасть, но, сделав шаг вперед, я очутился в широком освещенном коридоре. Здесь воняло лошадьми и коровами, которых давным‑давно загнали внутрь.
Меня ждал солдат.
– Ты Костоправ?
Я кивнул.
– Следуй за мной.
Солдат был не гвардейцем, а молодым пехотинцем из армии Ревуна. Вид у него был смущенный. По дороге мне встретились и другие солдаты в такой же форме. Это меня поразило. Пока остальные Взятые воевали с Кругом и друг с другом, Ревун ночи напролет перевозил на ковре солдат. Никто из них не выходил на поле боя.
Сколько же их здесь? Какие еще сюрпризы скрывает Башня?
Я вошел во внутреннюю Башню через уже знакомый портал. Солдат передал меня капитану гвардейцев и тихим дрожащим голосом пожелал мне удачи. Я поблагодарил его, и мой голос тоже дрогнул.
Госпожа была серьезна. По крайней мере внешне. Я тоже отказался разыгрывать роль сексуально озабоченного подростка. Она сразу приступила к делу.
Усадив меня перед столом из темного дерева, на котором лежал мой лук, она сказала:
– У меня возникла проблема.
Я молча взглянул на нее.
– Среди солдат бродят дурацкие слухи, верно? О том, что происходит между Взятыми.
– Это уже не похоже на предательство Хромого, – кивнул я. – Взятые убивают друг друга. Никто не хочет оказаться под перекрестным огнем.
– Мой муж не мертв. Ты это знаешь. За всем, что происходит, стоит он. Он пробуждается. Очень медленно, но он ожил достаточно, чтобы связаться с некоторыми из Круга. Достаточно, чтобы коснуться женщин среди Взятых. Ради него они пойдут на что угодно. Суки. Я слежу за ними, насколько это в моих силах, но я не всемогуща. И им кое‑что удается. Эта битва… Она совсем не то, чем кажется. Члены Круга привели сюда армию мятежников под влиянием моего мужа. Идиоты. Они думали, что смогут использовать его,  свергнуть меня и захватить власть. Никого из них больше нет, все они мертвы, но война, которую они начали, продолжается. Я сражаюсь не с Белой Розой, летописец, – хотя моя победа над Кругом станет и победой над этой глупостью. Я сражаюсь со старым властолюбцем, с Властелином. И если проиграю, то потеряю весь мир.
Хитроумная женщина. Она не стала разыгрывать роль перепуганной девушки, а обратилась ко мне как равная к равному и тем самым увереннее приобрела мою симпатию. Она знала, что о Властелине я знаю ровно столько, сколько любой из ныне живущих простых людей. Знала, что я должен бояться его гораздо больше, чем ее, потому что кто боится женщины больше, чем мужчины?
– Я знаю тебя, летописец. Я открыла твою душу и заглянула внутрь. Ты сражаешься за меня потому, что твой отряд взял на себя обязательства, которые будет соблюдать до самого горького конца – поскольку некоторые его командиры считают, что честь отряда была запятнана в Берилле. И большинство из вас считает, что служит Злу.
Зло относительно, летописец. На него нельзя повесить табличку. Его нельзя коснуться, пощупать или разрубить мечом. Зло зависит от того, где стоишь ты сам, негодующе указывая на него пальцем. Сейчас ты противостоишь Властелину, потому что дал клятву. И поэтому он для тебя – Зло.
Она на мгновение смолкла, наверное, ожидая, что я отвечу. Я промолчал. Она обволокла оболочкой мою собственную философию.
– Это зло трижды пыталось убить тебя, летописец. Дважды – опасаясь твоих знаний, а в третий раз – твоего будущего.
– Будущего? – встрепенулся я.
– Иногда Взятые способны заглянуть в  будущее. Возможно, кто‑то уже предвидел наш разговор.
Она ошеломила меня. Я сидел перед ней дурак дураком.
Она вышла из комнаты и быстро вернулась с колчаном, высыпала стрелы на стол. Они были черные и тяжелые, с серебряными наконечниками и покрыты едва видными письменами. Пока я их разглядывал, она взяла мой лук и заменила его на оружие такого же веса и упругости. Лук стал великолепным дополнением к стрелам. Слишком великолепным, чтобы пользоваться им как оружием.
– Носи это с собой, – приказала она. – Всегда.
– Мне придется им воспользоваться?
– Не исключено. Завтра все так или иначе завершится. Мятежникам сильно досталось, но они все же сохранили огромные людские резервы. Моя стратегия может и не привести к победе. Если я проиграю, выиграет мой муж. Не мятежники, не Белая Роза, а Властелин – этот жуткий зверь, что не может успокоиться в могиле…
Избегая ее взгляда, я посмотрел на оружие и задумался над тем, каких слов она от меня ждет. Что мне полагается сделать с этим смертоносным оружием, и окажусь ли я на это способен, когда придет время?
Она познала мои мысли.
– В нужный момент ты поймешь все сам. И поступишь так, как сочтешь необходимым.
Я поднял взгляд и нахмурился, желая… Даже зная, кто она такая, но все же желая… Наверное, мои братья‑идиоты были правы.
Она улыбнулась, протянула ко мне слишком безупречную руку, сжала мои пальцы…
И я съехал с катушек. Я так думаю. Ничего больше не помню. Мое сознание на мгновение затуманилось, а когда туман рассеялся, она все еще держала меня за руку.
– Пора идти, солдат, – сказала она, улыбаясь. – И хорошенько отдохни.
Я поднялся, словно зомби, и зашаркал к двери. Меня не покидало неясное ощущение, что я пропустил нечто особенное. Но я не обернулся. Не смог.

Я вышел из Башни в ночь и сразу понял, что опять потерял несколько часов. Звезды на небе переместились, комета висела низко над горизонтом. Отдохни хорошо? Времени на отдых почти не осталось.
Было тихо и прохладно, стрекотали кузнечики. Кузнечики. Ну кто этому поверит? Я посмотрел на оружие, которое мне дала Госпожа. Когда я успел натянуть тетиву? Почему на ней уже лежит наготове стрела? Я вообще не помню, что брал лук и стрелы со стола… На какое‑то жуткое мгновение мне почудилось, что я схожу с ума. Песня кузнечиков привела меня в чувство.
Я задрал голову, посмотрел на пирамиду. С ее вершины на меня кто‑то смотрел. Я поднял руку, человек на пирамиде тоже. Судя по движениям, Ильмо. Старина Ильмо.
До рассвета остались считанные часы. Но я еще успею вздремнуть, если не стану зря тратить время.
Начав подниматься по рампе, я ощутил что‑то странное, а на середине подъема догадался – это же амулет Одноглазого! Он обжигает мне запястье… Взятый! Опасность!
Из‑за выступа на грани пирамиды выскользнуло облачко мрака, растеклось корабельным парусом и двинулось в мою сторону. Я отреагировал единственным доступным мне способом – пустил стрелу.
Древко пронзило плоское черное пятно, и тут же послышался долгий вой – наполненный скорее удивлением, чем яростью, скорее отчаянием, чем болью. Пятно съежилось, что‑то человекообразное покатилось вниз. Я наблюдал за его падением, но стрелять больше не собирался, хотя на тетиве уже лежала новая стрела. Преодолевая страх, я зашагал по рампе наверх.
– Что там случилось? – спросил Ильмо, когда я поднялся на вершину.
– Не знаю, – ответил я. – Честно могу сказать, что не имею ни малейшего представления о том, что происходит сегодня ночью.
Ильмо посмотрел на меня ободряюще – мол, все хорошо, что хорошо кончается.
– А ты здорово устал. Отдохни немного.
– Да, отдых мне не помешает, – признал я. – Передай Капитану, что, по словам Госпожи, сегодня решающий день. Победа или поражение.
Капитану эти новости ничем не помогут, но я решил, что ему желательно об этом знать.
– Хорошо. С тобой в Башне что‑то делали?
– Не знаю. Думаю, что нет.
Хотя Ильмо сам советовал мне отдохнуть, ему явно хотелось поговорить еще. Я мягко отстранил его, зашел в одну из госпитальных палаток и свернулся там в уголке, словно раненое животное, забившееся в свою нору. Что‑то все‑таки меня коснулось, пусть даже я не могу этого назвать. Мне требовалось время, чтобы прийти в себя. Вероятно, больше времени, чем есть у меня до рассвета.

Разбудить меня послали Гоблина. Я просыпался в обычном своем утреннем настроении, угрожая кровавой местью всякому, кто окажется достаточно глуп, чтобы потревожить мой сон. Впрочем, мои сны сегодня этого заслуживали – они были гнусными. Во сне я проделывал отвратительные вещи с двумя девочками не старше двенадцати лет, причем им это нравилось. Какая все‑таки гадость гнездится у нас в голове.
Но все же, несмотря на мерзостные сны, мне не хотелось вставать. Мой спальный мешок был горяч, словно поджаренный ломтик хлеба.
– Что, на грубость нарываешься? – пригрозил мне Гоблин. – Послушай, Костоправ. Скоро заявится твоя подружка. Капитан хочет, чтобы ты встречал ее наверху вместе с остальными.
– Да, конечно. – Я схватил одной рукой сапоги, отодвинул полог у входа в палатку. – А который сейчас час? – зарычал я. – Похоже, солнце уже несколько часов как встало.
– Так оно и есть. Ильмо решил, что тебе нужно отдохнуть. Сказал, что у тебя была тяжелая ночь.
Раздраженно ворча, я оделся, натянул сапоги и собирался умыться, но Гоблин увлек меня в сторону.
– Иди, оденься по‑боевому. Мятежники уже выступили.
Я услышал отдаленный рокот барабанов. До сих пор они ими не пользовались. Я спросил об этом у Гоблина. Тот пожал плечами. Лицо у него было бледным. Полагаю, он слышал слова, которые я передал Капитану. Победа или поражение. Сегодня.
– Мятежники избрали новый совет, – сообщил он. Торопливо, как говорят испуганные люди, он стал пересказывать мне подробности ночной стычки между Взятыми и о том, какой урон был нанесен мятежникам. Ничего радостного я не узнал. Гоблин помог мне облачиться во все мои доспехи. Со времен сражений под Лордами я обходился кольчужной рубашкой. Затем я прихватил оружие Госпожи и вышел из палатки в великолепнейшее утро.
– Отличный денек для смерти, – заметил я.
– Угу.
– Скоро она у нас объявится? – К ее прибытию Капитан захочет нас построить. Ему нравится производить впечатление порядка и эффективности.
– Когда захочет, тогда и придет. Нам лишь передали сообщение, что она у нас будет.
– Гм‑м. – Я обвел взглядом вершину пирамиды. Братья занимались своими делами, готовясь к сражению. Никто особо не торопился. – Пойду поброжу вокруг.
Гоблин не стал возражать и пристроился следом за мной. Его мертвенно‑бледное лицо озабоченно хмурилось, глаза непрерывно шныряли из стороны в сторону, отмечая все вокруг. По наклону его плеч и осторожности движений я догадался, что он готов в любой момент выпустить заклинание. Он следовал за мной по пятам, и до меня не сразу дошло, что он меня охраняет.
Я был одновременно обрадован и встревожен. Обрадован, потому что обо мне заботились и берегли меня, и встревожен, потому что дела мои стали настолько скверными. Я взглянул на свои руки. Сам не помню, когда я успел натянуть тетиву и положить стрелу на изготовку. Выходит, часть моего сознания тоже максимально настороже.
Все поглядывали на оружие, но никто ничего не спрашивал. Подозреваю, что в Отряде гуляли всяческие истории про меня.
Странно, что товарищи не приперли меня в угол и не потребовали объяснений.
Мятежники тщательно и методично накапливали силы за пределами дальности стрельбы нашего оружия. Кто бы ни возглавил их с этой ночи, ему удалось восстановить дисциплину. А кроме того, за ночь они изготовили целый арсенал осадных приспособлений.
Наши войска оставили нижний уровень. Там осталось лишь распятие, на котором корчилась форвалака… Корчилась. Получив столько ран, да еще прибитая к кресту, она все еще жила!
Командование перетасовало наши силы. Лучников теперь подняли на третий ярус, где полностью распоряжалась Шепот. Союзники, уцелевшие солдаты с первого уровня, люди Душелова и прочие расположились на втором. Душелов держал центр, лорд Джалена – правый фланг, а Ревун – левый. Попытались восстановить частокол, но он так и остался сильно поврежденным и будет слабым препятствием.
К нам подошел Одноглазый:
– Слышали последнюю новость, парни?
Я вопросительно приподнял бровь.
– Они утверждают, будто нашли свою Белую Розу.
– Сомневаюсь, – возразил я, поразмыслив.
– И правильно. Из Башни передали, что она фальшивая. Это просто уловка, чтобы поднять настроение у солдат.
– Так я и думал. Удивляюсь, почему они не додумались до этого раньше.
– Помянешь черта… – пискнул Гоблин и вытянул руку.
Я несколько секунд приглядывался и лишь потом заметил мягкое свечение, приближающееся к нам по проходу между вражескими дивизиями. Оно окружало девочку на крупной белой лошади. Девочка держала красное знамя с изображением белой розы.
– Не смогли даже обставить все как следует, – бросил Одноглазый. – Видишь мужика на гнедой лошади? Вот он и создает это сияние.
Однако все внутри меня сжалось от страха – а вдруг девочка и впрямь настоящая Белая Роза? Я посмотрел на свои руки, гадая, не подразумевала ли Госпожа, что ребенок тоже должен стать мишенью для моих стрел. Но нет – у меня не возникло желания послать стрелу в том направлении. В любом случае она не пролетела бы и половины разделявшего нас расстояния.
У дальнего края пирамиды я заметил Ворона и Душечку, оживленно переговаривающихся при помощи пальцев. Я направился к ним.
Ворон заметил меня и Гоблина, когда нас разделял десяток шагов. Он взглянул на мой лук, его лицо окаменело. В руке появился нож, которым он принялся чистить ногти.
От удивления я даже споткнулся. Я прекрасно знал этот трюк с ножом, но он прибегал к нему только в напряженные моменты. Но почему он выхватил нож передо мной? Я же не враг.
Я сунул лук и стрелу под левую подмышку и поздоровался с Душечкой. Она одарила меня широкой улыбкой и быстро обняла. Она‑то точно ничего против меня не имела. Девочка попросила у меня разрешения посмотреть лук. Я позволил, но оружие не выпустил. Не смог.
Ворон не находил себе места, словно сидел на горячей сковородке.
– Да что с тобой, в конце концов? – не выдержал я. – Ты себя ведешь так, словно мы все зачумленные.
Поведение Ворона причиняло мне боль. Мы ведь с ним побывали кое в каких переделках, и он не имел права так себя вести.
Губы Ворона сжались. Он ковырял ножом под ногтями с таким ожесточением, что вот‑вот мог пораниться.
– Так что?
– Не дави на меня, Костоправ.
Правой рукой я погладил по спине прильнувшую ко мне Душечку. Пальцы левой сомкнулись на стержне лука, костяшки приобрели цвет старого льда. Я был готов ударить Ворона. Не будь у него кинжала, у меня появился бы шанс начистить ему морду. Он, конечно, парень крутой, но я за долгие годы тоже кое‑чему научился.
Душечка, казалось, не замечала возникшего между нами напряжения.
Гоблин встал между нами и посмотрел в лицо Ворону. Поза у него была столь же воинственная, как и у меня.
– У тебя проблема, Ворон, – сказал Гоблин. – По‑моему, всем станет лучше, если мы обсудим ее вместе с Капитаном.
Ворон испугался. Он понял, пусть даже на мгновение, что создает себе врагов. Гоблина невероятно трудно вывести из себя. По‑настоящему вывести, а не так, когда он дурачится с Одноглазым.
В глазах Ворона что‑то потухло. Он показал на мой лук.
– Мальчик на побегушках у Госпожи, – процедил он.
Я больше огорчился, чем рассердился.
– Ты не прав, – возразил я. – Но даже если и прав, то что с того?
Ворон принялся нервно расхаживать. Его взгляд часто скользил по прильнувшей ко мне Душечке. Он хотел, чтобы она отошла от меня, но не мог подобрать приемлемых слов, чтобы высказать свое желание.
– Сперва без конца подлизывался к Душелову. Теперь к Госпоже. Что ты делаешь, Костоправ? Кого предаешь?
– Что? – Лишь присутствие Душечки помешало мне наброситься на него.
– Довольно, – отрезал Гоблин. Его голос был тверд, ни намека на писклявость. – Я употребляю свою власть. На вас обоих. Здесь. И сейчас. Мы идем к Капитану и все обговариваем начистоту. Или будем голосовать за твое исключение из Отряда, Ворон. Костоправ совершенно прав. В последнее время ты себя ведешь по‑свински. Нам этого не нужно. У нас и так здесь хватает неприятностей. – Он ткнул пальцем в сторону мятежников.
Те ответили ему звуками горнов.
Разговор с Капитаном откладывался.

Было очевидно, что у мятежников новый командующий. Вражеские дивизии наступали медленным размеренным шагом, тесно сомкнув щиты, принимающие большую часть наших стрел. Шепот быстро приспособилась к их новой тактике и приказала гвардейцам обстреливать сосредоточенным огнем одно подразделение за другим, а лучникам ждать, пока тяжелые орудия не проделают бреши в стене щитов. Эффективно, но недостаточно.
Осадные башни и рампы с рокотом катились вперед, толкающие их солдаты не жалели усилий. Гвардейцы старались как могли, но сумели разбить лишь несколько щитов. Шепот оказалась перед дилеммой, ей пришлось выбирать между двумя целями. Она приказала обрушить огонь баллист на пехоту.
На сей раз башни подобрались ближе, и вражеские лучники смогли обстреливать наших. Но и наши стрелы долетали до башен, а наши лучники стреляли точнее.
Враг пересек ближайший ров, выдерживая массированный обстрел с двух ярусов, и лишь добравшись до частокола, нарушил строй и устремился к ослабленным участкам заграждения, но успеха не добился. Тогда они начали атаку по всему фронту. Рампы еще медленно подползали, и вперед бросились солдаты с лестницами.
Взятые не стали дожидаться темноты и обрушили на врага все, что смогли. Колдуны противника начали противодействие и, несмотря на понесенные потери, по большей части нейтрализовали усилия наших. Шепот в этой дуэли не участвовала – ей было не до того.
Из Башни вышла Госпожа с сопровождающими. Меня опять вызвали к ней. Я забрался на лошадь и присоединился к ней, положив на колени лук.
Враг непрерывно давил. Время от времени я поглядывал на Госпожу, но она так и осталась ледяной королевой с совершенно бесстрастным лицом.
Мятежники захватывали плацдарм за плацдармом. Целые участки частокола уже были разрушены, и там орудовали люди с лопатами, сооружая земляные рампы. Деревянные рампы были еще в пути и приблизятся не скоро.
Единственный островок спокойствия сохранялся возле распятой форвалаки – атакующие обходили ее стороной на порядочном расстоянии.
Войска лорда Джалены начали сдавать. Угрозу краха можно было заметить еще до того, как солдаты начали поглядывать на частокол за спиной.
Госпожа подала знак. Странник пришпорил лошадь и спустился к подножию пирамиды. Он проехал за спинами солдат Шепот, потом через их ряды и остановился на краю яруса за дивизией Джалены, потом поднял копье. Оно сверкнуло. Не знаю почему, но войска Джалены воспрянули, сомкнули ряды и начали теснить противника.
Госпожа махнула рукой влево. Перо отчаянным галопом пустила коня вниз по склону, размахивая горном. Его серебряный зов заглушил рев вражеских труб. Проехав через строй войск на третьем ярусе, она заставила коня спрыгнуть со стены. Такой прыжок убил бы любого коня, но этот, тяжело приземлившись, сохранил равновесие, слегка присел на задние ноги и торжествующе заржал, когда Перо поднесла к губам горн. И войска на левом фланге тоже воспрянули и стали отбрасывать мятежников назад.
Маленькая фигурка цвета индиго перебралась через стену и побежала назад, огибая основание пирамиды. Она не останавливалась до самой Башни. Ревун. Я удивленно нахмурился. Его что, сменили?
Фокусом битвы стал центр. Душелов прилагал отчаянные усилия для сохранения боевой линии.
Я услышал какие‑то звуки и увидел неподалеку Капитана верхом на коне. Я обернулся. На вершину пирамиды успели привести немалое число лошадей. Я посмотрел поверх узкого крутого склона пирамиды на небольшую площадку третьего яруса, и мое сердце дрогнуло. Неужели она планирует кавалерийскую атаку?
Конечно, Перо и Странник здорово помогли, но их помощи оказалось мало. Они усилили сопротивление лишь до момента, когда мятежники подтянули рампы.
Второй ярус пал. Медленнее, чем я ожидал, но все же пал. Спаслось не более тысячи наших солдат. Я посмотрел на Госпожу. Ее лицо осталось ледяным, но все же я почувствовал, что недовольной ее не назовешь.
Шепот поливала врагов внизу ливнем стрел. Гвардейцы стреляли из баллист в упор.
Над пирамидой скользнула тень. Я задрал голову. В сторону врага дрейфовал ковер Ревуна. По краям ковра на корточках сидели люди, сбрасывая какие‑то шары размером с голову. Они падали в толпу мятежников, не причиняя видимого вреда. Ковер медленно перемещался в сторону вражеского лагеря, усыпая путь под собой этими бесполезными предметами.
Врагу потребовался час, чтобы установить перед третьим ярусом деревянные рампы, и еще час, чтобы накопить достаточно сил для атаки. Шепот, Перо, Странник и Душелов уничтожали их безжалостно. Подходящим частям приходилось карабкаться по трупам своих товарищей, чтобы добраться до вершины частокола.
Ревун уже сбрасывал свои шары над лагерем мятежников. Сомневаюсь, что там кто‑либо остался – все сейчас толпились внизу, ожидая своей очереди вступить в бой.
Фальшивая Белая Роза сидела на лошади неподалеку от второго рва, окруженная новым советом мятежников. Члены Круга сидели неподвижно, словно замороженные, и начинали действовать лишь в том случае, если кто‑либо из Взятых прибегал к магии. Впрочем, Ревуну они мешать не стали – очевидно, тут они ничего не могли поделать.
Я посмотрел на Капитана… Он выстраивал всадников вдоль переднего края пирамиды. Все‑таки мы пойдем  в кавалерийскую атаку по склону пирамиды! Какой идиотизм!
«Моему верному не надо бояться», – прозвучал голос внутри меня. Я повернулся к Госпоже, она ответила мне холодным царственным взглядом. Я вновь обратил взгляд на битву.
Все решится очень скоро. Наши солдаты откладывали луки, бросали тяжелые орудия и сбивались в единый отряд.
Вся вражеская орда на равнине пришла в движение. Настал момент, когда они должны броситься на нас, захлестнуть и с ревом ворваться в Башню, пока ворота в нее еще открыты…
Ковер Ревуна, раздирая воздух, несся к нам от лагеря мятежников, двигаясь раз в десять быстрее, чем любая лошадь. Не в силах отвести глаз, я смотрел, как большой ковер мчится над нашими головами. На мгновение он заслонил комету, потом развернулся к Башне. Снизу послышался странный вой, не похожий на любой из тех криков Ревуна, что мне доводилось слышать. Ковер чуть‑чуть потерял высоту, попытался снизить скорость и врезался в Башню на несколько футов ниже вершины.
– Боже мой! – выдохнул я.
Ковер смялся в гармошку, и с пятисотфутовой высоты горохом посыпались люди. Тут Ревун умер или потерял сознание, и стал падать сам ковер.
Я повернул голову к Госпоже, которая тоже наблюдала за происходящим. Ее лицо даже не дрогнуло. Очень тихо, так, что ее услышал лишь я, она произнесла:
– Ты воспользуешься  моим луком.
Я вздрогнул. За секунду перед моим внутренним взором промчалась сотня образов, сменяя друг друга настолько быстро, что распознать какой‑либо оказалось невозможно. Мне почудилось, что я натягиваю лук…
Госпожа была разгневана. И гнев ее был настолько велик, что меня бросило в дрожь только от одной мысли об этом, хотя я знал, что он направлен не на меня. Объект же ее гнева определялся элементарно. Ревуна погубили не действия врагов. Лишь один Взятый мог быть причастен к этой трагедии. Душелов. Наш бывший ментор. Тот, кто использовал нас в своих столь многочисленных схемах.
Госпожа что‑то пробормотала. Не уверен, что расслышал ее слова в точности, но прозвучали они примерно так: «Я давала ей последний шанс».
– Мы не были к этому причастны, – прошептал я.
– Поехали. – Госпожа пустила свою лошадь вперед, и та перемахнула через край пирамиды. Бросив на прощание отчаянный взгляд на Капитана, я последовал за ней.
Госпожа мчалась вниз по склону со скоростью, не уступавшей недавнему отчаянному броску Пера. Моя лошадь, казалось, твердо решила не отставать.
Мы стремительно приближались к большой группе вопящих людей. Центром ее был большой фонтан белых нитей – они взметнулись вверх и разнеслись по ветру, накрыв и мятежников, и наших солдат. Госпожа не свернула.
Душелов уже спасался бегством. Друзья и враги шарахались от него по сторонам – его окружала аура смерти. Он подбежал к Страннику, подпрыгнул, сшиб его с коня, вскочил в седло, одним прыжком перемахнул на второй ярус, пронесся через толпу врагов, спустился на равнину и погнал коня во весь опор.
Госпожа повторила весь путь по его следам, ее черные волосы струились от бешеной скачки. Я следовал за ней вплотную – смертельно испуганный, но не в силах поступить иначе. Когда наши лошади помчались по равнине, Душелов оторвался на триста ярдов. Госпожа пришпорила свое животное. Я не отставал, уверенный, что одна или обе наши лошади обязательно споткнутся о какой‑нибудь обломок или тело, но они, как и конь Душелова, мчались уверенно, точно по беговой дорожке.
Душелов направился прямо к вражескому лагерю и пересек его. Мы повторили его действия. На открытой местности за лагерем мы стали его нагонять. Три наши лошади оказались неутомимы, словно машины. Миля за милей оставались за спиной, и на каждой миле мы выигрывали пятьдесят ярдов. Одной рукой я стискивал лук, другой отчаянно держался. Я никогда не был религиозен, но в тот момент у меня возникло искушение помолиться.
Она, моя Госпожа, была неумолима как смерть. Мне стало заранее жаль Душелова.

Душелов мчался по дороге, пересекающей одну из долин западнее Чар. Мы были недалеко от того места, где отдыхали на вершине холма и едва не угодили под белые нити. Я вспомнил, что совсем недавно мы промчались через целый фонтан этих нитей, но они нас даже не коснулись.
Но что же произошло на поле битвы? Являлись ли эти события частью плана, целью которого было оставить наших солдат на милость мятежников? Ближе к концу мне стало ясно, что стратегия Госпожи включает в себя максимальное разрушение и уничтожение всего и вся. Что она желает увидеть лишь жалкую кучку уцелевших и с нашей, и с другой стороны. Она устроила генеральную уборку в своем доме. И теперь среди Взятых у нее остался единственный враг – Душелов. Тот из Взятых, кто в моих глазах выглядел почти хорошим. Тот, кто минимум один раз спас мне жизнь – тогда, на Лестнице Слёз, когда Зовущая намеревалась убить меня и Ворона. Тот, кто единственный из Взятых разговаривал со мной как с человеком, кто хоть немного рассказывал о событиях древности, удовлетворяя мое ненасытное любопытство…
Тогда какого дьявола я нахожусь здесь, зачем участвую в адской скачке вместе с Госпожой, охотясь за тем, кто способен прихлопнуть меня, не моргнув глазом?
Душелов обогнул выступ холма и, когда мы несколько секунд спустя повторили его маневр, исчез. Госпожа на мгновение притормозила, медленно поворачивая голову, потом дернула поводья и направила свою лошадь в сторону леса, подступавшего к самой дороге. Когда мы достигли первых деревьев, она остановилась. Моя лошадь встала рядом с ней.
Госпожа внезапно спрыгнула с лошади. Я, не задумываясь, сделал то же самое. Когда я поднялся после прыжка, ее лошадь падала, а моя, уже мертвая, еще стояла на негнущихся ногах. У каждой на горле виднелось черное пятно ожога размером с ладонь.
Госпожа вытянула руку, показывая направление, и шагнула вперед. Пригнувшись и наложив стрелу на тетиву, я последовал за ней, ступая осторожно и беззвучно, по‑лисьи скользя между кустами.
Остановившись, Госпожа присела и ткнула куда‑то пальцем. Я взглянул поверх ее вытянутой руки. Мелькание, мелькание, две секунды быстро сменяющихся образов. Потом они остановились, и я увидел фигуру футах в пятидесяти от нас – кто‑то, стоя на коленях спиной к нам, что‑то быстро делал. На вопросы морали, одолевавшие меня во время скачки, времени не осталось. Это существо несколько раз пыталось меня убить. Я еще не осознал до конца, что делаю, а моя стрела уже взвилась в воздух.
Она попала в голову, фигура упала лицом вниз. Я на секунду затаил дыхание, потом медленно выдохнул. Так просто…
Госпожа торопливо сделала три шага вперед, нахмурилась. Справа послышался быстрый шорох – кто‑то несся сквозь кусты. Госпожа развернулась и помчалась обратно, на бегу ударив меня по руке.
Через несколько секунд мы выбежали на дорогу. Я уже держал наготове новую стрелу. Рука Госпожи поднялась, указывая… Из‑за прикрытия деревьев в пятидесяти ярдах от нас выскользнул прямоугольный предмет. Сидящий на нем человек сделал в нашу сторону метательное движение. Я пошатнулся, получив удар неизвестно откуда. Мне показалось, что на мои глаза, мешая видеть, упала густая паутина, но я все же разглядел, как Госпожа изобразила рукой какой‑то жест. Паутина исчезла, я воспрянул. Госпожа вновь вытянула руку – ковер, набирая высоту, стал удаляться.
Я натянул лук и пустил стрелу, даже не надеясь, что она поразит движущуюся мишень на таком расстоянии.
Она действительно не попала в цель, но лишь потому, что ковер резко дернулся вниз и в сторону. Стрела просвистела в нескольких дюймах от головы наездника.
Госпожа сделала какие‑то пассы. Послышалось жужжание – его издавала неизвестно откуда возникшая гигантская стрекоза вроде той, что я видел в Облачном лесу. Стрекоза спикировала на ковер, ударила по нему. Ковер завертелся, накренился, дернулся. Наездник с криком отчаяния рухнул вниз. Едва человек коснулся земли, я выпустил стрелу. Он дернулся и остался лежать неподвижно. Мы подбежали.
Госпожа сдернула с жертвы черный морион. И выругалась. Негромко и размеренно, она материлась не хуже старшего сержанта.
– Что такое? – спросил я наконец. Человек был, несомненно, мертв.
– Это не она. – Госпожа резко обернулась к лесу, ее лицо на несколько секунд стало отрешенным. Потом взглянула на летающий ковер. Дернула головой в сторону леса: – Сходи посмотри, женщина ли там лежит. И проверь, куда делась ее лошадь. – Повернувшись к ковру Душелова, она стала делать призывные движения.
Я пошел к лесу, голова у меня едва не кружилась. Выходит, Душелов женщина? И к тому же изобретательная. Заранее все здесь подготовила, зная, что ее будет преследовать Госпожа.
Страх стал нарастать, когда я медленно и тихо пробирался через лес. Душелов играл в игру со всеми, причем гораздо хитроумнее, чем предвидела даже Госпожа. Тогда что дальше? На мою жизнь было уже столько покушений… Не настал ли подходящий момент, чтобы избавиться от той угрозы, которую я представляю?
Впрочем, так ничего и не произошло. Если не считать того, что я, подкравшись к трупу в лесу, откинул черный морион и увидел лицо симпатичного юноши. Меня захлестнули страх, гнев и отчаяние, и я пнул мертвеца.
Приступ отчаяния вскоре прошел. Я стал искать лагерь, где прятались двойники. Они уже давно сидели в лесу и были готовы просидеть еще долго – запасов у них оказалось на целый месяц.
Мое внимание привлек большой сверток. Я разрезал стягивающие его веревки и заглянул внутрь. Бумаги. Огромная пачка, фунтов на восемьдесят потянет. Меня охватило любопытство.
Я торопливо огляделся, не заметил ничего подозрительного и порылся в свертке. И мгновенно понял, что у меня в руках – часть того, что мы откопали в Облачном лесу.
Но почему эти бумаги оказались здесь? Я думал, что Душелов передал их Госпоже. Тьфу! Интрига на интриге сидит и интригой погоняет. Возможно, часть  бумаг он передал. А себе, наверное, оставил те, что, по его мнению, могут пригодиться позднее. Скорее всего, мы сейчас столь близко наступали Душелову на пятки, что у него не осталось времени прихватить сверток с собой…
Не исключено, что он еще вернется. Я вновь огляделся, борясь со страхом.
Ничто не шелохнулось.
Так где же он?
«Она, – напомнил я себе. – Душелова следует называть она».
Я обшарил окрестности лагеря двойников, отыскивая следы бегства Взятого, и вскоре обнаружил ведущие в лес отпечатки копыт. Через несколько шагов они вывели меня на узкую тропку. Я присел и всмотрелся в лесной полог, где в солнечных лучах порхали золотистые мотыльки. Мне очень не хотелось идти дальше по этой тропке.
«Возвращайся, – услышал я прозвучавший в голове голос. – Возвращайся».
Госпожа. С облегчением, потому что отпала необходимость идти по следу, я вернулся.
– Там лежит мужчина, – сказал я, подходя к Госпоже.
– Так я и думала. – Она придерживала рукой висящий в двух футах над землей ковер. – Залезай.
Я сглотнул, но подчинился. Мне показалось, будто я забираюсь из воды в лодку, дважды я едва не свалился. Когда Госпожа уселась рядом, я сказал:
– Он… она… осталась верхом и поехала по лесной тропинке.
– В каком направлении?
– На юг.
Ковер быстро поднялся. Мертвые лошади превратились в пятнышки далеко внизу. Мы заскользили над лесом. Мой желудок вел себя так, будто накануне вечером я влил в него несколько галлонов вина.

Некоторое время Госпожа негромко ругалась, потом сказала погромче:
– Сука. Она нас всех водила за нос. Включая моего мужа.
Я промолчал, потому что спорил сам с собой о том, должен ли я рассказать о бумагах. Госпожа ими заинтересуется. Но меня они тоже интересуют, и если я упомяну про них сейчас, у меня никогда не будет возможности в них разобраться.
– Готова поспорить, что теперь я раскусила ее замыслы. Избавиться от остальных Взятых, притворившись, будто участвует в их заговоре. Затем настала бы моя очередь, и тогда она попросту оставила бы Властелина в могиле. Все оказалось бы в ее руках, и она сумела бы от него отделаться. Без посторонней помощи вырваться он не может. – Она скорее размышляла вслух, чем обращалась ко мне. – А я упустила доказательства. Или проигнорировала их. А они все время были у меня перед носом. Хитроумная сука. Я ее за это сожгу.
Мы начали снижаться, и я едва не потерял то немногое, что имелось у меня в желудке. Ковер, сбрасывая скорость, опускался в долину, более глубокую, чем большая часть окружающей местности, хотя окаймляющие ее холмы в высоту не превышали двухсот футов.
– Стрелу, – бросила Госпожа. Я забыл приготовить следующую.
Мы углубились в долину примерно на милю, затем поднялись вдоль склона, пока не зависли возле выступа скалы из осадочных пород, и остались там на некоторое время, касаясь скалы краем ковра. Дул резкий холодный ветер, мои руки онемели. Мы улетели далеко от Башни, и в этой местности еще правила зима. Я непрерывно дрожал.
– Держись, – внезапно услышал я краткое предупреждение. Ковер рванулся вперед. В четверти мили впереди я увидел фигурку, прильнувшую к шее мчащегося коня. Госпожа резко снизила ковер, и теперь мы неслись всего в двух футах над землей.
Душелов заметил нас и, словно защищаясь, вскинул руку. Мы летели совсем рядом, и я выпустил стрелу.
Передний край ковра резко взметнулся вверх – Госпожа попыталась подняться выше всадника и коня, но не успела. Ковер содрогнулся от удара, затрещали ломающиеся планки рамы. Нас завертело, я отчаянно вцепился в ковер, пока вокруг менялись местами земля и небо. Потом я ощутил второй удар – мы врезались в землю, – и покатился кувырком, слетев с ковра.
Через секунду я уже стоял на ногах и, пошатываясь, прилаживал к тетиве новую стрелу. Конь Душелова лежал со сломанной ногой, а оглушенный Душелов стоял рядом на четвереньках со стрелой в боку.
Я выстрелил, потом добавил еще две стрелы, памятуя о поразительной живучести Хромого в Облачном лесу, когда Ворон свалил его стрелой с вырезанным на ней истинным именем Взятого. Выпустив третью стрелу, я, все еще не избавившись от страха, вырвал из ножен меч и бросился вперед. До сих пор не могу понять, как я ухитрился не потерять меч, пережив все, что произошло с начала погони. Подбежав к Душелову, я перехватил рукоятку двумя руками, широко размахнулся и с силой обрушил лезвие. Никогда прежде я не наносил столь трусливого и яростного удара. Голова Душелова покатилась прочь, прикрывающий лицо морион откинулся, и на меня обвиняюще взглянули глаза на женском лице. А лицо это почти не отличалось от лица той, с кем я появился здесь.
Глаза Душелова уставились на меня. Губы попытались произнести какие‑то слова. Я оцепенел, не в силах понять, что все это значит, но жизнь покинула Душелова прежде, чем я уловил послание, которое она пыталась до меня донести.
Потом я бесчисленное число раз буду вспоминать тот момент, пытаясь угадать слова в шевелении умирающих губ.
Госпожа подошла ко мне, волоча ногу. Привычка заставила меня повернуться, опуститься на колено…
– Сломана, – бросила она. – Ничего. Нога подождет. – Она мелко и часто дышала, и на мгновение мне показалось, что причиной тому боль. Потом я увидел, как она смотрит на голову. Госпожа захихикала.
Я взглянул на лицо, столь напоминающее лицо Госпожи, потом на нее. Она оперлась рукой о мое плечо. Я осторожно поднялся, обнял ее за талию.
– Никогда не любила эту суку, – пробормотала она. – Даже когда мы были детьми…
Она бросила на меня подозрительный взгляд и смолкла. С ее лица сошло воодушевление, она вновь превратилась в ледяную леди.
Если во мне еще и оставалась искра зловещей любви к этой женщине, в чем меня обвиняли братья, то она быстро угасла. Теперь я ясно увидел, что хотели уничтожить мятежники – вернее, те в их движении, что были истинными приверженцами Белой Розы, а не марионетками монстра, породившего эту женщину и ныне желавшего ее уничтожения ради того, чтобы ввергнуть мир в собственную разновидность ужаса. В тот момент я с радостью и счастьем положил бы ее голову рядом с головой сестры.
Уже во второй раз, если верить Душелову. Вторая сестра. Это существо не заслуживало верности и преданности.
У каждого человека есть предел везения, сил и стремления сопротивляться. У меня не хватило духу поддаться возникшему импульсу. Быть может, позднее. Капитан совершил ошибку, согласившись служить Душелову. Будет ли моего особого положения достаточно, чтобы убедить его оставить эту службу на том основании, что наши обязательства закончились вместе со смертью нанимателя?
Сомневаюсь. Это выльется как минимум в настоящее сражение. Особенно если он, как я подозреваю, помог синдику в Берилле отправиться на тот свет. Если предположить, что Отряд уцелел после битвы, то его существованию не угрожает абсолютная опасность. И Капитан не одобрит идею нового предательства. В предстоящем моральном конфликте он сочтет его большим злом.
А существует ли еще Отряд? Битва при Чарах не закончилась лишь потому, что мы с Госпожой временно решили его покинуть. Кто знает, что там произошло, пока мы гонялись за Взятым‑предателем?
Я посмотрел на солнце и с удивлением обнаружил, что прошло лишь чуть более часа.
Госпожа тоже вспомнила про Чары:
– Ковер, лекарь. Нам пора возвращаться.
Я помог ей залезть на искалеченный ковер Душелова. Он наполовину развалился, но Госпожа полагала, что он еще сможет функционировать. Я усадил ее поудобнее, подобрал лук и уселся перед ней. Госпожа зашептала. Потрескивая, ковер поднялся. Сидеть на нем оказалось весьма неуютно.
Пока мы облетали место гибели Душелова, я сидел с закрытыми глазами и спорил с самим собой, пытаясь свести воедино свои чувства. Я не мог поверить в зло как в активную силу, для меня оно существовало лишь как точка зрения, но мне довелось увидеть достаточно, чтобы поколебать прочность собственных убеждений. И если Госпожа не являлась воплощением зла, то она приблизилась к этому настолько, что разница оказывалась несущественной.
Ковер неуверенно направился к Башне. Открыв глаза, я увидел торчащий из‑за горизонта огромный черный блок. Он постепенно увеличивался. Возвращаться мне не хотелось.

Мы с черепашьей скоростью летели над заваленной обломками скал местностью к западу от Чар. Госпоже пришлось полностью сосредоточиться, чтобы удерживать ковер в воздухе. Я с ужасом представлял, как он падает на скалы или испускает дух над армией мятежников. Я перегнулся через край и стал разглядывать каменный хаос внизу, пытаясь выбрать место для аварийной посадки.
Поэтому я и заметил девочку.
Мы преодолели три четверти заваленной камнями полосы, и тут я увидел что‑то движущееся. Прикрыв глаза ладонью, на нас смотрела Душечка. Из‑за камня на мгновение высунулась рука и втянула ее в укрытие.
Я скосил глаза на Госпожу. Она ничего не заметила, потому что была слишком занята.
Так что происходит? Неужели мятежники загнали Отряд в скалы? Тогда почему я больше никого не вижу?
Напрягаясь, Госпожа постепенно набирала высоту. Под нами уже простиралось поле битвы, напоминающее по форме ломоть пирога.
Поле кошмара. Его устилали тела десятков тысяч мятежников. Большинство подразделений пало на месте, сохранив строй. Ярусы усеивали тела мертвецов обеих армий. На вершине пирамиды криво торчал флаг Белой Розы. Нигде ни единой живой души. Тишина стиснула все мертвой хваткой, нарушаемая лишь бормотанием холодного северного ветра.
Госпожа на мгновение утратила контроль над ковром. Мы рухнули вниз, и она остановила падение лишь в нескольких футах от земли.
Ни единого движения, лишь колышутся на ветру знамена. Поле боя походило на плод воображения свихнувшегося художника. Верхний слой мятежников выглядел так, словно люди умерли в жутких муках. Количество мертвецов не поддавалось подсчету.
Мы поднялись над пирамидой. По ней в сторону Башни тоже прокатилась смерть. Ворота остались распахнутыми, в их тени валялись тела мятежников.
Все‑таки они пробились внутрь.
На вершине пирамиды лежало лишь несколько тел – все мятежники. Моим товарищам, должно быть, удалось укрыться в Башне.
И в лабиринте ее коридоров, наверное, еще продолжается сражение. Здание огромно, его нельзя захватить быстро. Я прислушался, но ничего не услышал.
До вершины Башни было триста футов, но мы не могли подняться так высоко… Там появилась фигура, приглашающе махнула рукой. Человек был невысок и одет в коричневое. Я ахнул, вспомнив, что лишь один из Взятых одевался в коричневую одежду. Фигурка, прихрамывая, переместилась, продолжая махать нам рукой. Ковер медленно поднимался. До вершины осталось двести футов. Сто. Я обернулся и вновь обвел взглядом панораму смерти. Четверть миллиона мертвецов? Голова пошла кругом. Цифра оказалась настолько велика, что разум отказывался ее воспринимать. Даже самые страшные сражения эпохи Владычества не косили людей в таких масштабах…
Я посмотрел на Госпожу. Она организовала эту резню. Теперь она станет полной владычицей мира – если продолжающаяся сейчас в Башне битва завершится в ее пользу. Кто посмеет выступить против нее? Перед моими глазами лежат мертвецы – цвет мужского населения целого континента…
Из ворот Башни вышли несколько мятежников и стали обстреливать нас из луков. Лишь считанные стрелы смогли достичь высоты ковра. Солдаты перестали зря тратить стрелы и принялись ждать. Они знали, что нам и так приходится скверно.
Пятьдесят футов. Двадцать пять. Госпожа выбивалась из сил даже при поддержке Хромого. Я дрожал на ветру, который угрожал ударить ковер о Башню. Мне вспомнилось долгое падение Ревуна. Мы сейчас на той же высоте, откуда он полетел вниз.
Бросив еще один взгляд на долину, я увидел форвалаку. Она обвисла на кресте, но я знал, что бестия еще жива.
К Хромому подбежали солдаты – кто с веревками, кто с копьями или длинными шестами. С каждой секундой скорость нашего подъема замедлялась. Ситуация превратилась в напряженную до странности игру – чтобы спастись, достаточно протянуть руку, но ее длины упорно не хватает.
Мне на колени упала веревка.
– Привязывай ее! – крикнул мне сверху сержант‑гвардеец.
– А как насчет меня, задница?
Я медленно, со скоростью улитки, переместился к Госпоже, опасаясь нарушить стабильность ковра. У меня возникло искушение завязать фальшивый узел, который распустится под ее весом, – Госпожа больше не вызывала моих симпатий. Мир без нее станет лучше. Душелов была смертельно опасной интриганкой, чьи амбиции погубили сотни людей. Она заслужила свою судьбу. Насколько же больше заслуживала смерти ее сестра, преждевременно отправившая по дороге теней несчетные тысячи?
Опустилась вторая веревка, я привязался. Мы находились в пяти футах от верхушки, не в силах подняться выше. Солдаты выбрали слабину у веревок. Ковер скользнул вдоль Башни. Сверху спустили шесты, я ухватился за один из них.
Ковер рухнул вниз.
На секунду мне показалось, что я уже покойник, но тут меня потащили наверх.

Как нам сказали, на нижних этажах Башни идет ожесточенное сражение. Хромой, полностью проигнорировав меня, торопливо направился к сражающимся. А я распростерся на вершине Башни, невыразимо счастливый от того, что остался жив. Я даже вздремнул. Проснулся я наедине с северным ветром и бледной кометой, висящей над горизонтом, и отправился вниз, чтобы лично оценить эндшпиль великого замысла Госпожи.
Она победила. Из ворвавшихся в Башню мятежников уцелел едва ли не один из ста, да и те давно сбежали.
Сброшенные Ревуном шары вызвали эпидемию. Она достигла критической стадии вскоре после того, как Госпожа и я бросились в погоню за Душеловом. Колдуны мятежников не сумели вовремя распознать опасность, отсюда и бесконечные ряды мертвецов.
Тем не менее у многих врагов оказался частичный или полный иммунитет, и не все из наших сумели избежать инфекции. Мятежники овладели верхним ярусом.
План Госпожи в подобной ситуации предполагал контратаку Черного Отряда. Реабилитированный Хромой должен был поддержать ее солдатами, вызванными из Башни. Но Госпожи, которая должна была отдать приказ об атаке, на месте не оказалось, и в ее отсутствие Шепот приказала отступить в Башню.
Внутренность Башни была начинена множеством смертоносных ловушек, которыми управляли не только привезенные с востока солдаты Ревуна, но и бывшие раненые, которых прошлой ночью перенесли в Башню и вылечили при помощи магического умения Госпожи.
Все завершилось задолго до того, как я добрался до своих товарищей по бесконечным извилистым коридорам. Наткнувшись наконец на своих, я узнал, что опоздал на несколько часов. Они вышли из Башни, получив приказ выставить линию пикетов в том месте, где прежде стоял палисад.
Полночь давно миновала, когда я спустился ниже первого яруса. Я устал. Мне хотелось лишь мира, спокойствия, ну, может быть, гарнизонной службы в каком‑нибудь городке… В голове с трудом ворочались мысли. Мне предстояло кое‑что сделать, выдержать несколько споров и вступить в сражение с Капитаном. Он не захочет завершать предательством еще один контракт. Есть люди мертвые физически, а есть мертвые морально. Мои товарищи принадлежали ко вторым. Они меня не поймут. Ильмо, Ворон, Одноглазый, Гоблин – все они поведут себя так, словно я говорю на иностранном языке. Но все же имею ли я право их осуждать? Они мои братья, мои друзья, моя семья, и в пределах этого контекста поступали морально. Тяжесть решения легла на меня. Я должен убедить их в том, что существуют и более весомые обязательства.
Я ехал по хрустким лужам засохшей крови, переступая через мертвецов, и вел в поводу лошадей, прихваченных на конюшне Госпожи. Сам не понимаю, зачем мне потребовалось несколько лошадей, – наверное, у меня мелькнуло предчувствие, что они могут пригодиться. Лошадь, на которой ездила Перо, я выбрал по той причине, что мне не хотелось идти пешком.
Я остановился поглядеть на комету. Она совсем побледнела.
– Что, на сей раз не удалось? – спросил я ее. – Должен признаться, что я не очень разочарован, – добавил я с фальшивым смешком. Да и как иначе? Обернись комета вестником звездного часа для мятежников – как они в это верили, – я был бы сейчас мертв.
По пути к нашему лагерю я еще дважды останавливался. В первый раз, добравшись до остатков нижнего частокола, я услышал голос, негромко бормочущий проклятия. Повернув на звук, я обнаружил Одноглазого, сидящего перед распятой форвалакой. Он ровно и негромко что‑то говорил на языке, которого я не знал, и настолько погрузился в это занятие, что не заметил моего появления. Не услышал он и того, как я через минуту удалился.
Одноглазый мстил за смерть своего брата Тамтама. Зная его, я не сомневался, что он растянет это удовольствие на несколько дней.
Второй раз я сделал остановку в том месте, где фальшивая Белая Роза наблюдала за сражением. Там она и осталась, совсем юная и безнадежно мертвая. Ее приятель‑колдун, пытаясь спасти ее от насланной Ревуном болезни, сделал ее смерть лишь более мучительной.
– Вот и конец всему.
Я обернулся, посмотрел на Башню, затем на комету. Госпожа победила…
Но победила ли? Чего она, в сущности, добилась? Уничтожения мятежников? Но они превратились в орудие ее мужа, то есть еще большего зла. Именно он потерпел здесь поражение, пусть даже об этом знают только он, она и я. Предотвращено зло еще большего масштаба. Кроме того, идеалы мятежников прошли через очистительный огонь, в котором только закалились. И поколение спустя…
Я не религиозен. Не могу представить себе божество, которое хоть на секунду волнуют жалкие потуги и желания копошащихся где‑то под ногами людишек. Рассуждая логически, существам такого порядка на это попросту наплевать. Но возможно, существует некая сила, стремящаяся к большему добру и порожденная подсознательными усилиями объединившихся в едином направлении разумов, и эта сила стала независимой величиной, по мощности превышающей сумму составляющих ее частей. Возможно, будучи порождением разума, она не связана оковами времени. Возможно, она способна видеть все и всюду и передвигает фигуры на доске таким образом, что события, сегодня выглядящие победой, закладывают камень в фундамент завтрашнего поражения.
Возможно, крайняя усталость повлияла на мое сознание, потому что на несколько секунд мне почудилось, будто я вижу картину будущего, вижу, как триумф Госпожи верткой змеей оборачивается назад и во время следующего прохождения кометы порождает ее гибель. Я увидел истинную Белую Розу, шагающую к Башне со своим флагом, увидел ее и ее защитников столь же ясно, как если бы сам находился в тот день рядом с ней…
Я пошатнулся в седле, потрясенный и охваченный ужасом. Потому что если это видение истинно, то я буду  там. И если оно истинно, то я знаю Белую Розу. Уже целый год. Она мой друг. А я не принимал ее во внимание из‑за физической ущербности…
Я погнал лошадей к лагерю. К тому времени, когда меня окликнул часовой, я накопил достаточно цинизма, чтобы позабыть о видении. Просто я пережил слишком много всего за один день. Личности вроде меня не становятся пророками. Особенно пророками своих противников.
Первым увиденным знакомым лицом оказалась физиономия Ильмо.
– Господи, ну и вид у тебя! – поразился он. – Ты не ранен?
Я смог лишь покачать головой. Он стащил меня с лошади, куда‑то уложил, и это последнее, что я помню о нескольких следующих часах. Кроме того, что сны мои оказались столь же бессвязными и затерянными во времени, как и мои видения, и все они мне совершенно не понравились. К тому же я не мог из них сбежать.
Впрочем, разум человека умеет сопротивляться, и я ухитрился позабыть свои сны через несколько секунд после пробуждения.

Глава седьмая
Роза

Бурный спор с Капитаном затянулся на два часа. Он был непоколебим и не воспринимал мои аргументы, как юридические, так и моральные. Со временем к нам присоединились другие братья, заходившие к Капитану по делу, и к тому времени, когда я окончательно потерял терпение, наш спор слушало почти все командование Отряда: Лейтенант, Гоблин, Ильмо, Леденец и несколько новых офицеров, завербовавшихся уже в Чарах. Поддержку, правда скромную, я получил с весьма неожиданной стороны. Ко мне сначала присоединился Молчун, а следом за ним и два новых офицера.
Кончилось все тем, что я раздраженно вышел. За мной последовали Молчун и Гоблин. Ярость моя все нарастала, но реакция братьев меня не удивила. Теперь, после поражения мятежников, мало что могло подтолкнуть Отряд к отступничеству. Теперь они довольны собой, словно свинья, стоящая по колено в корыте со жратвой, и размышления о том, что правильно, а что нет, кажутся им обыкновенной глупостью. Да и вообще, кого это обычно волнует?
Спор состоялся на следующий день после битвы. Было еще довольно рано, я плохо выспался, но меня переполняла нервная энергия. Я быстрыми шагами мерил лагерь, стремясь выплеснуть ее в ходьбе.
Гоблин выждал, пока я немного успокоюсь, и преградил мне путь. Неподалеку, поглядывая на нас, стоял Молчун.
– Мы можем поговорить? – спросил Гоблин.
– Я уже все сказал. Никто не захотел слушать.
– Ты говорил слишком логично. Иди сюда, давай присядем.
Он подвел меня к куче всяческого барахла неподалеку от костра. Кто‑то из наших готовил еду, кто‑то играл в тонк. Обычная лагерная жизнь. На меня украдкой поглядывали и пожимали плечами. Все выглядели встревоженными, словно опасались за здравость моего рассудка.
Полагаю, если бы год назад кто‑либо из них поступил так же, как я, то и я испытывал бы такое же чувство – искреннее смущение и участие, вызванное заботой о товарище.
Их твердолобость раздражала меня, но я не мог копить в себе это раздражение, потому что, послав ко мне Гоблина, товарищи доказали, что хотят меня понять.
Сидящие рядом картежники лениво шлепали картами. Поначалу они сидели тихие и угрюмые, но оживились, начав обмениваться слухами о прошедшей битве.
– Так что вчера произошло, Костоправ? – спросил Гоблин.
– Я уже рассказывал.
– Может, расскажешь еще раз? – мягко попросил он. – Чуточку подробнее.
Я знал, что он задумал – подвергнуть меня легкой ментальной терапии, основываясь на предположении, что длительное пребывание вблизи Госпожи сказалось на моем рассудке. Он был прав. Сказалось. Но заодно оно открыло мне глаза, и я постарался дать ему это понять, заново вспоминая тот день и прибегнув к умению выражать свои мысли, которое развилось у меня после долгой работы с Анналами, надеясь убедить Гоблина в том, что моя позиция была рациональна и моральна, а позиция всех остальных – нет.
– А ты видел, что он сделал, когда один из тех парней в Весле попытался зайти Капитану со спины? – спросил один из картежников. Они болтали о Вороне. Я как‑то совсем про него позабыл. Я насторожил уши и выслушал несколько историй о его безумном героизме. Послушать их, так Ворон минимум по разу спасал жизнь каждому из нас.
– А где он сейчас? – спросил кто‑то.
Многие покачали головами. Кто‑то предположил:
– Погиб, наверное. Капитан выслал похоронную команду собрать наших мертвецов. Наверное, завтра увидим, как его хоронят.
– А что с его девчонкой?
– Найди Ворона, найдешь и ее, – фыркнул Ильмо.
– Кстати о девчонке. Видели, что случилось, когда они попытались накрыть второй взвод каким‑то оглушающим заклинанием? Жуткое было зрелище. А девчонке словно пофиг. Все вокруг нее валятся как бревна, а она только удивленно глазенками хлопает да трясет Ворона за плечо. Тот встал, очнулся и отошел в сторонку. Так она весь взвод перетрясла да разбудила. Словно ее магия не берет.
– Может, потому что она глухая? – предположил кто‑то. – Вот она магию и не услышала.
– Поди теперь узнай, так оно или нет. Жалко, что она тоже не убереглась. Я уж привык, что она у всех под ногами вертится.
– Да и Ворона тоже жалко. Кто теперь не позволит Одноглазому мухлевать?
Картежники рассмеялись. Я посмотрел на Молчуна, который прислушивался к моему разговору с Гоблином. Я покачал головой, Молчун удивленно приподнял бровь. «Они не мертвы», – сообщил я ему на пальцах, словно разговаривал с Душечкой. Он тоже ее любил.
Молчун встал, зашел Гоблину за спину и приглашающе дернул головой. Ему хотелось поговорить со мной наедине. Я отделался от Гоблина и пошел следом за Молчуном.
Я объяснил ему, что видел Душечку, когда возвращался вместе с Госпожой к Башне, и что Ворон, скорее всего, дезертировал, воспользовавшись единственной дорогой, за которой не будут наблюдать. Молчун нахмурился и пожелал узнать, какие у меня есть основания для подобных подозрений.
– Понятия не имею. Сам знаешь, каким он стал в последнее время. – Про свои видения я упоминать не стал, потому что теперь они и мне казались фантастичными. – Может, мы ему по горло надоели.
Молчун улыбнулся, давая понять, что не верит ни единому моему слову. Он изобразил на пальцах:
– Я хочу знать причину. Что тебе известно? – Он предположил, что я знаю о Вороне и Душечке больше любого из нас, потому что постоянно охотился за подробностями, которые можно было бы занести в Анналы.
– Мне известно не больше твоего. Чаще всего он общался с Капитаном и Рассолом.
Молчун задумался секунд на десять, пошевелил пальцами:
– Оседлай двух лошадей. Нет, лучше четырех. Прихвати запас еды на несколько дней. А я пойду расспрошу кое‑кого. – Его поведение не предполагало возражений.
Меня его решение вполне устраивало. Я подумал о поисках Ворона, еще разговаривая с Гоблином, но отказался от этого намерения, потому что не мог придумать способ отыскать его след.
Я отправился к пикету, где Ильмо ночью оставил моих лошадей. Как раз четыре. На мгновение мне пришла в голову мысль о существовании некой высшей силы, направляющей нас.
Я попросил двух солдат оседлать лошадей, а сам сходил к Рассолу и выцыганил у него немного еды. Уговорить его оказалось нелегко, он требовал личного разрешения Капитана. В конце концов мы заключили сделку, когда я пообещал особо упомянуть его в Анналах.
Когда я заканчивал дела с Рассолом, подошел Молчун. Едва мы навьючили припасы на лошадей, я спросил:
– Узнал что‑нибудь?
– Только то, что Капитану известно нечто такое, о чем он распространяться не желает. Кажется, это больше касается Душечки, чем Ворона.
Я раздраженно буркнул. Опять двадцать пять… Неужели Капитан пришел к тому же выводу, что и я? И это не помешало ему спорить со мной сегодня? Гм‑м. Вот хитрюга…
– Я думаю, Ворон уехал, не получив разрешения Капитана, но с его благословения. Ты не расспрашивал Рассола? – прожестикулировал Молчун.
– Думал, ты сам это сделаешь.
Молчун покачал головой – ему не хватило времени.
– Тогда сходи к нему сейчас. Мне еще надо уладить кое‑какие мелочи.
Я зашел в госпитальную палатку, обвешался своим оружием и откопал подарок, прибереженный на день рождения Душечки. Потом отыскал Ильмо и сказал ему, что хотел бы получить часть доставшихся нам в Розах денег.
– Сколько ты хочешь взять?
– Сколько смогу унести.
Он долго и пристально смотрел на меня, но решил не задавать вопросов. Мы зашли в его палатку и тихо отсчитали деньги. Остальные о них даже не подозревали – секрет сохранялся среди тех, кто охотился в Розах на Загребущего. Правда, кое‑кто все удивлялся, как это Одноглазый ухитряется отдавать карточные долги, не выигрывая и не имея времени на обычные махинации на черном рынке.
Ильмо вышел из палатки вслед за мной. Когда мы отыскали Молчуна, он уже сидел в седле, а остальные лошади были готовы отправиться в путь.
– Собираетесь прокатиться? – спросил Ильмо.
– Угу.
Я прикрепил к седлу лук, который мне дала Госпожа, и забрался на коня.
Ильмо, прищурившись, вгляделся в наши лица.
– Удачи вам, – бросил он, повернулся и ушел.
Я взглянул на Молчуна. Тот зашевелил пальцами:
– Рассол тоже утверждает, что ему ничего не известно. Правда, я хитростью заставил его признаться, что еще до начала вчерашнего сражения он выдал Ворону дополнительные пайки. Так что и он кое‑что знает.
Дьявол бы вас всех побрал! Создавалось впечатление, что каждый внес свою лепту в общую кучу слухов и предположений. Следуя за Молчуном, я прокрутил в уме картину утреннего спора, отыскивая подозрительные детали. И отыскал их. Гоблин и Ильмо тоже о чем‑то подозревали.

Иного пути, кроме как через лагерь мятежников, у нас не имелось. Жаль. Я предпочел бы объехать его стороной. Вонь там стояла такая же густая, как и облака мух. Когда мы с Госпожой скакали через него, он показался нам пустым, но мы попросту никого не заметили, хотя там находились раненые и лагерная обслуга. Ревун и на них сбросил шары.
Лошадей я выбрал хорошо. Кроме лошади Пера я прихватил еще трех животных той же неутомимой породы. Молчун сразу пустил их так быстро, что всякие разговоры оказались исключены, и лишь когда мы выбрались за внешнюю границу заваленной каменными обломками местности, он натянул поводья и подал мне знак оглядеться. Ему хотелось знать, в каком направлении летел ковер, когда мы с Госпожой приближались к Башне.
Я сказал ему, что мы, кажется, летели на милю южнее того места, где мы сейчас находились. Молчун передал мне поводья запасных лошадей и медленно поехал вдоль валунов, внимательно глядя на землю. Я почти не обращал на него внимания – любой след он отыщет быстрее и лучше меня.
Впрочем, тот след я и сам бы разглядел запросто: Молчун поднял руку, потом указал на землю. Беглецы покинули каменные завалы примерно в том месте, где мы с Госпожой пересекли их границу, двигаясь в противоположном направлении.
– Похоже, они стремились выиграть время, а не скрыть свои следы, – предположил я.
Молчун кивнул и посмотрел на запад. Потом с помощью пальцев задал мне вопрос о дорогах.
Главная дорога с юга на север тянулась в трех милях западнее Башни. Когда‑то мы ехали по ней в Форсберг, и теперь предположили, что беглецы в первую очередь воспользуются ею. Даже в такое время движение на ней было достаточно оживленным, и мужчина с девочкой могли без труда затеряться среди путников. Правда, только для глаз обычного человека. Молчун полагал, что сумеет отыскать их след даже на дороге.
– Помни, это его страна, – сказал я. – Он знает ее гораздо лучше нас.
Молчун рассеянно кивнул – его это обстоятельство мало волновало. Я взглянул на солнце. У нас осталось около двух часов светлого времени. Хотел бы я знать, насколько они нас опередили?
Вскоре мы выехали на дорогу. Молчун быстро присмотрелся к следам, проехал несколько ярдов на юг и кивнул. Потом поманил меня и пришпорил свою лошадь.
И мы погнали своих не знающих усталости животных – час за часом, после заката, всю ночь и все утро, направляясь в сторону моря, пока далеко не опередили беглецов. Привалы в пути были короткими и редкими. Все мое тело болело – я еще не успел оправиться после приключений на пару с Госпожой.
Мы остановились в месте, где дорога огибала подножие лесистого холма. Молчун показал на проплешину, которая могла стать удачным наблюдательным пунктом. Я кивнул. Мы свернули с дороги и поднялись на холм.
Позаботившись о лошадях, я обессиленно рухнул на землю.
– Староват я уже стал для такого, – пробормотал я и мгновенно уснул.
Молчун разбудил меня уже в сумерках.
– Они приближаются? – спросил я.
Он покачал головой и пояснил, что ждет их не раньше чем завтра. Но мне следует поглядывать на дорогу – на тот случай, если Ворон путешествует и по ночам.
И я уселся под бледным светом кометы, завернулся в одеяло и просидел несколько часов, дрожа на зимнем ветру, наедине с мыслями, от которых с радостью бы избавился. Я так и не увидел никого за всю ночь, лишь косуля вышла из леса и пересекла дорогу, надеясь поживиться чем‑нибудь на фермерских полях.
Молчун сменил меня за несколько часов до рассвета. О, счастье! Теперь я мог лечь, дрожать и думать о том, о чем мне думать не хотелось. Но все же через некоторое время я уснул, потому что было уже светло, когда Молчун сжал мне плечо…
– Идут?
Он кивнул.
Я встал, потер кулаками глаза и уставился на дорогу. И точно, с юга приближались две фигурки, одна повыше другой. Но на таком расстоянии лиц не различить, это мог оказаться любой взрослый с ребенком. Мы торопливо упаковали вещи, навьючили лошадей и спустились с холма. Молчун решил дождаться их на дороге за поворотом, а мне велел спрятаться сзади. Так, на всякий случай. Когда имеешь дело с Вороном, ничего нельзя загадывать заранее.
Молчун ушел. Я ждал, все еще дрожа и чувствуя себя очень одиноко. Путники одолели небольшой подъем. Да, это Ворон и Душечка. Шагали они быстро, но Ворон не выглядел испуганным, явно уверенный, что их никто не преследует. Они прошли мимо меня. Я выждал минуту, вышел из леса и направился вслед за ними, огибая подножие холма.
Молчун сидел на лошади посреди дороги, слегка подавшись вперед, – тощий, зловещий и мрачный. Ворон остановился, не дойдя до него пятидесяти футов, выхватил нож. Душечку он заслонил собой.
Девочка заметила меня, улыбнулась и помахала рукой. Несмотря на напряженность момента, я улыбнулся ей в ответ.
Ворон резко обернулся и оскалился. Гнев, а возможно, и ярость затуманили его глаза. Я остановился на таком расстоянии, чтобы не опасаться его ножа. У него явно не имелось желания с нами разговаривать.
Несколько минут все стояли неподвижно. Никто не желал заговорить первым. Я взглянул на Молчуна. Тот пожал плечами – он выполнил намеченный для себя план.
Меня сюда привело любопытство. Частично я его удовлетворил. Ворон и Душечка живы и убегают. Неясным осталось только одно – почему?
К моему изумлению, Ворон заговорил первым. А я‑то полагал, что он способен переупрямить даже камень.
– Что ты здесь делаешь, Костоправ?
– Тебя ищу.
– Почему?
– Из любопытства. И еще мы с Молчуном волновались за Душечку.
Ворон нахмурился. Он ожидал услышать от нас другое.
– Сам видишь, она жива и здорова.
– Вижу. Похоже на то. А ты сам?
– А что, я похож на больного?
Я посмотрел на Молчуна. Ему пока нечего было сказать.
– С ходу не разберешь, Ворон.
– Что это значит, черт подери? – огрызнулся он.
– Сам посуди. Парень игнорирует своих приятелей. Обращается с ними как с дерьмом. Потом дезертирует. Вот его друзьям и захотелось выяснить, что же с парнем произошло.
– Капитан знает, что вы здесь?
Я снова взглянул на Молчуна. Тот кивнул:
– Знает. Хочешь все свалить на нас, старина? А может быть, у всех нас – меня, Молчуна, Капитана, Рассола, Ильмо, Гоблина – появилась одна и та же идея…
– Не пытайся меня остановить, Костоправ.
– Ну почему ты вечно лезешь в драку? Кто тут говорил, что хочет тебя остановить? Если бы тебя хотели остановить, тебя бы здесь сейчас не было. Ты даже от Башни не отошел бы.
Ворон вздрогнул.
– Рассол и Капитан поняли, что ты задумал, и позволили тебе уйти. А кое‑кому из нас, остальных… хотелось бы узнать причину. Я что хочу сказать: кажется, мы о ней догадались, и если это то, что мы думаем, то и мне  хочется как минимум благословить тебя. И Молчуну тоже. Да, пожалуй, и всем, кто не стал тебя удерживать.
Ворон нахмурился. Он понял, что я намекаю, но не мог догадаться, на что. Мешало ему то, что он не был ветераном Отряда.
– Тогда скажу иначе. Мы с Молчуном догадались, что ты решил изобразить все так, будто вы с Душечкой погибли. Пусть будет так, никто в этом не усомнится, раз ты этого желаешь. Но знаешь ли, для нас ты словно убежал из дома. И хоть мы желаем тебе только хорошего, нам все‑таки немного больно из‑за того, как ты нас покинул. Мы голосовали за твое принятие в Отряд. Ты прошел вместе с нами сквозь ад. Ты… Да вспомни хотя бы, сколько всего мы с тобой перенесли. А ты на нас попросту наплевал. Думаешь, нам это понравилось?
Я увидел, что мои слова запали ему в душу.
– Иногда, – произнес Ворон, – происходит нечто настолько важное, что об этом нельзя рассказать даже лучшим друзьям. Вы могли бы все погибнуть.
– И ты решил, что возникла именно такая ситуация. Эй! Успокойся!
Молчун спешился и заговорил пальцами с Душечкой. Девочка словно не замечала возникшей между нами напряженности и рассказывала Молчуну о том, что они сделали и куда направляются.
– Так ты думаешь, что поступил очень умно? – спросил я. – Вспомнил Опал? Тогда послушай кое‑что, тебе следует об этом знать. Во‑первых, Госпожа победила. Полагаю, ты уже и сам догадался. Увидел, что она побеждает, иначе не смазал бы пятки. Теперь вторая новость, более важная. Хромой вернулся.
Госпожа его не прикончила – она его подлатала, и теперь он у нее парень номер один.
Ворон побледнел. Я впервые увидел, как он по‑настоящему испугался. Но боялся он не за себя. Себя он давно считал ходячим мертвецом, человеком, которому нечего терять. Но теперь у него есть Душечка, и он обязан выжить.
– Вот‑вот. Хромой. Мы с Молчуном много про это думали. – На самом деле этот довод родился у меня секунду назад, но я решил, что будет лучше, если Ворон поверит, что он подкреплен серьезными размышлениями. – Мы полагаем, что рано или поздно Госпожа обо всем догадается. И захочет сделать свой ход. Если она свяжет тебя с девочкой, то пошлет по твоему следу Хромого. Он тебя знает и начнет искать в родных краях, предположив, что ты отыщешь там старых друзей. У тебя есть друзья, которые смогут спрятать тебя от Хромого?
Ворон вздохнул. Мне показалось, что внутри него что‑то надломилось. Он убрал нож.
– Таков был мой план. Думал, переплывем через море в Берилл и спрячемся там.
– Формально Берилл лишь союзник Госпожи, но ее слово там закон. Тебе нужно убраться в такое место, где про нее даже не слышали.
– Куда?
– Тебе виднее. Я‑то не отсюда родом. – Внешне Ворон вполне успокоился, и я спешился. Он настороженно взглянул на меня, потом расслабился. – Много ли я про них знал, когда попал сюда? Эй, Молчун?
Молчун кивнул и продолжил «разговор» с Душечкой. Я достал из своего спального мешка мешок с деньгами и бросил его Ворону:
– Ты забыл свою долю добычи из Роз. – Я подвел к нему запасных лошадей. – Верхом вы доберетесь быстрее.
Ворон боролся с собой, пытался поблагодарить меня, но не смог пробиться сквозь внутренний барьер, который сам же и возвел.
– Тогда мы, наверное, поедем в…
– Не хочу этого знать. На меня уже дважды смотрело Око. Госпожа загорелась мыслью запечатлеть свои деяния для потомков. Она не хочет ничего приукрашивать, просто желает, чтобы все было записано правдиво. Ей прекрасно известно, как история переписывает сама себя, и она не желает, чтобы это случилось с ней. А я и есть тот, кого она выбрала в историки.
– Брось все, Костоправ. Иди с нами. И ты, Молчун, тоже.
Ночь была очень долгой, меня никто не отвлекал, и я много над этим размышлял.
– Не могу, Ворон. Капитану придется остаться там, где мы находимся, пусть даже ему это не по душе. И Отряду придется остаться. Я тоже часть Отряда. Я слишком стар, чтобы убегать из дома. Мы с тобой будем сражаться за единое дело, но я внесу свою долю, оставаясь в семье.
– Брось, Костоправ. Банда наемников‑головорезов…
– А ну, остановись! – Мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось бы. Ворон смолк.
– Помнишь тот вечер в Лордах, перед тем как мы отправились на охоту за Шепот? – спросил я. – Когда я читал отрывки из Анналов? Что ты тогда мне сказал?
Он ответил не сразу.
– Да, помню. Я сказал, что ты заставил меня почувствовать, что значит быть членом Черного Отряда. Да, верно. Может, я этого и не понял, но зато почувствовал.
– Спасибо. – Я вынул из спального мешка второй сверток – для Душечки. – Поговори немного с Молчуном, ладно? У меня тут подарок на день рождения.
Он задержал на мне взгляд, потом кивнул. Я отвернулся, скрывая слезы. А потом, попрощавшись с девочкой и разделив ее восхищение моим жалким подарком, я отошел на обочину и позволил себе быстро и тихо всплакнуть. Молчун и Ворон притворились слепцами.
Я буду скучать по Душечке. И весь остаток своих дней я буду за нее опасаться. За дорогую, славную и всегда счастливую девочку. То, что случилось с ней в деревне, осталось далеко в прошлом. А впереди ее ждал самый страшный враг, какого только можно вообразить. Никто из нас не желал ей такой участи.
Я встал, вытер остатки слез и отвел Ворона в сторону:
– Я не знаю твоих планов. И не хочу их знать. Но на всякий случай запомни. Когда мы с Госпожой охотились на Душелова, у него была припрятана целая охапка бумаг, которые мы откопали в лагере Шепот. Он так и не отдал их ей. А она не знает об их существовании. – Я рассказал Ворону, как отыскать бумаги. – Я съезжу в те места через пару недель. Если они все еще там, то попробую что‑нибудь в них отыскать.
Ворон посмотрел на меня. Его невозмутимое лицо осталось спокойным, но думал он о том, что если на меня еще раз взглянет Око, то смертного приговора мне не избежать. Но вслух он этого не произнес.
– Спасибо, Костоправ. Если окажусь в тех местах, то загляну в бумаги сам.
– Конечно. Ты готов ехать, Молчун?
Молчун кивнул.
– Подойди ко мне, Душечка. – Я крепко обнял ее и долго не мог разжать руки. – Слушайся Ворона.
Я расстегнул застежку амулета, который дал мне Одноглазый, надел его девочке на запястье и пояснил Ворону:
– Он даст ей знать, если поблизости окажется враждебный к ней Взятый. Не спрашивай меня, как амулет работает, но он работает. Удачи вам.
– И вам.
Все еще ошарашенный, он смотрел, как мы забираемся на лошадей. Нерешительно поднял руку, уронил ее.
– Поехали домой, – сказал я Молчуну. И мы поехали.
Никто из нас не оглянулся.
Этой встречи никогда не было. Ведь Ворон и девочка‑сирота погибли у ворот Чар, верно?
Назад в Отряд. Мы возвращались к делам. К параду лет. К Анналам. К страху.
Через тридцать семь лет комета вернется. Мое видение наверняка было ложным. Столько лет мне не выжить. А вдруг?..